Сб, 23.10.2021Приветствую Вас, Гость! | RSS

Дюк Степанович и Чурила Пленкович

Из Волынца города из Галича,
Из той Волынь-земли богатыя,
Из той Корелы из проклятая
Да не бел кречетушко выпо́рхивал,
Не бел горносталюшко проскакивал,
Не ясен соколик тут пролетывал, —
Проезжал удалый добрый молодец,
Молодой боярский Дюк Степанович.
Ездил Дюк да ко синю морю,
К синю морю ездил за охотами,
Охотник стрелять был гусей-лебедей
А серых пернатых малых утушек.
Он днем стрелял, ночью́ стрелы́ сбирал;
Где стрела лежит, будто жар горит.
А выстрелял Дюк ровно триста стрел,

А и триста стрел да ровно три стрелы, —
Не убил ни гуся и ни лебедя,
Ни серой пернатой малой утушки.
Собирал он стрелочки в одно место,
Нашел-то Дюк да ровно триста стрел,
Не мог найти он ровно трех-то стрел.
Отошел-то Дюк, а сам дивуется:
«Всем тремстам стрелам да цену ведаю,
А й трем стрелам цены не ведаю,
Которые стрелки потерялися».
А точены стрелки на двенадцать гран,
Да точены стрелки позолочены,
Перены были перьями сиза орла,
Не тот орел, кой по полям летат,
А тот орел, кой по морям летат.
Летат орел да за сини́м морем,
Детей выводит на синем море,
На белом Латыре на камене.
Ехали гости-корабельщики,
Нашли три перышка орлиные,
Приносили Дюку пе́рышка во даровях.

Садился Дюк да на добра коня,
Поехал Дюк да в свою сторону.
Он ехал путем-дорожкою широкою,
Настиг тридцать калик да со каликою,
Кричит он, во́пит зычным голосом:
«Али воры вы, али разбойники,
Али вы ночные подорожники,
Али вы церковные грабители?»
Говорят калики перехожие:
«Молодой ты боярский Дюк Степанович!
Мы не воры идем да не разбойники,
А и мы не ночные подорожники,
Да мы не церковные грабители.
Идем мы, калики перехожие,
Идем, калики, мы из Киева,
Идем мы, калики, в славный Галич-град,
Во ту Индерию широкую».

Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ай вы ай, калики перехожие!
Скажите вы да мне поведайте:
А много ли от Галича до Киева да расстояньица?»
Говорят калики перехожие:
«Молодой ты боярский Дюк Степанович!
А от Киева до Галича да расстояньица:
Пешо́ идти будет на целый год,
А конем-то ехать на три месяца,
Чтобы кони были переменные,
А прямой дорожкой дак проезду нет.
На прямой дорожке три заставушки:
Первая заставушка — Горынь-змея,
Горынь-змея да змея лютая,
Змея лютая, змея пещерская.
Другая заставушка великая —
Стоит-то стадушко люты́х грачей,
По-русски назвать дак черных воронов.
А третья заставушка великая —
Стоит-то стадушко люты́х гонцов,
По-русски-то назвать дак серы́х волков.
Четверта заставушка великая —
Стоит шатер да во чисто́м поле,
Стоит богатырь во бело́м шатре».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Спасибо, калики перехожие!»

Поехал Дюк во славный Галич-град.
Приехал Дюк во славный Галич-град,
Простоял христовскую вечеренку.
Приходил-то Дюк да к родной матушке,
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты свет государыня моя матушка!
Мне-ка дай прощеньице-благословленьице,
Мне-ка ехать Дюку во столен Киев-град».
Говорила Дюку родна матушка:
«Да ай ты, дитя ты мое милое,
Молодой ты боярский Дюк Степанович!

Я не дам прощеньица-благословленьица
Тебе ехать, Дюку, в столен Киев-град, —
Не поспеть к христовскии заутрени.
Пешо́ идти будет на целый год,
Конем-то ехать на три месяца,
Чтобы кони были переменные.
А прямой дорожкой дак проезду нет,
На прямой дорожке три заставушки,
Три заставы ведь великие:
Перва́я заставушка — Горынь-змея,
Горынь-змея да змея лютая,
Змея лютая, змея пещерская.
Другая заставушка великая —
Стоит-то стадушко люты́х грачей,
По-русски назвать дак черных воронов.
А третья заставушка великая —
Стоит-то стадушко лютых гонцов,
По-русски назвать дак серы́х волков.
Четверта заставушка великая —
Да той заставушки минуть нельзя:
Стоит шатер да во чистом поле,
Стоит богатырь во белом шатре».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты свет государыня моя матушка!
Мне-ка дай прощеньице-благословленьице,
Мне-ка ехать, Дюку, в столен Киев-град.
Во всех градах у меня побывано,
А всех князьев да перевидано,
Да всем княгиням-то послужено, —
В одном во Киеве не бывано,
Киевско́го князя-то не видано,
Киевской княгине-то не служено».
Говорила Дюку родна матушка:
«Я не дам прощеньица-благословленьица
Тебе ехать, Дюку, в столен Киев-град.
Как ведь ты, дитя мое, заносливо,
А заносливо да хвастоватое,
Похвасташь, Дюк, ты родной матушкой,

Похвасташь, Дюк, да ты добрым конем,
Похвасташь, Дюк, да золотой казной,
Похвасташь, Дюк, да платьем цветныим.
А во Киеве люди всё лукавые,
Изведут тебя, Дюка, не за денежку».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты свет государыня моя матушка!
Тем меня ты не уграживай.
Дашь прощеньице — поеду я,
Не дашь прощеньица — поеду я».
Говорила Дюку родна матушка:
«А й ты, дитя ты мое милое,
Молодой ты боярский Дюк Степанович!
Тебя бог простит, господь помилует».

Выходил-то Дюк да на широкий двор.
На ту конюшню на стоялую,
Выбирал коня да себе доброго,
Коня доброго да неезжалого,
Выбирал он Бурушка косматого.
Да шерсть у Бурушка по три́ пяди,
А грива у Бурушка да трех локот,
А хвост у Бурушка да трех сажен,
А хвост и грива до сырой земли,
Хвостом следы да он запахиват.
Выводил коня да на широкий двор,
Катал-валял Бурушка косматого
Во той росе да во вечернии,
А брал часту рыбью гребеночку,
Расчесал он Бурушка косматого,
Наклал он попону пестрядинную,
В три строки попона была строчена:
Перва строка да красным золотом,
Друга строка да скатным жемчугом,
А третья строка медью́ каза́нскою.
Не тем попона была до́рога,
Что в три строки попона была строчена,
А тем попона была до́рога,
Что всякими манерами выплётана,

По денежку места дак рублем купить.
А не тем попона была до́рога,
Что всякими манерами выплётана,
Да и тем попона была до́рога:
Во ту попону пестрядинную
Вплётано по камешку по яхонту,
По яхотну по самоцветному.
Пекут лучи да солнопечные,
Не ради красы-басы да молодецкие,
А ради поездки богатырские,
Чтобы днем и ночью видно ехати.
Накинул Дюк да подседельники,
Наклал седелышко черкасское,
Подпрягал подпруги богатырские,
Подпруги были из семи шелков,
А пряжицы были серебряны.
Шпене́чки были все булатные,
Да шелк не трется и булат не гнется,
Красное золото не ломится.
Подвязал торока-те он великие,
Нагружал торока-те золотой казны,
Золотой казны да платья цветного.
Отошел-то Дюк, а сам дивуется:
«Али добрый конь, али ты лютый зверь,
Из-под наряду добра коня не видети».
Садился Дюк на добра коня,
Простился Дюк да со всем Галичем,
С родителью-матушкой в особинку.
А видели Дюка, на коня где сел,
Не видели Дюковой поезд очки:
Только дым стоит да во чистом поле.

А едет Дюк тут-то и в полтравы,
А едет Дюк тут-то поверх травы,
Да едет Дюк тут-то и в пол-лесу,
А едет Дюк тут-то поверх лесу,
Повыше лесу-то стоячего,
Пониже облака ходячего.
Налетала на молодца Горынь-змея,

Горынь-змея да змея лютая,
Она ладит молодца с конем пожрать.
От змеи-то добрый конь ускакивал,
Добра молодца у́ смерти унашивал.
Налетало на молодца стадо́ грачей,
По-русски назвать дак черных во́ронов.
От грачей-то добрый конь ускакивал,
Добра молодца у́ смерти унашивал.
Налегало на молодца стадо́ гонцов,
По-русски назвать дак серы́х волков.
От гонцов-то добрый конь ускакивал,
Добра молодца у́ смерти унашивал.

Да те три заставушки проехано,
Четвертой заставушки мину́ть нельзя.
Доезжал до шатра белополотняна,
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Еще что в шатре да за невежа спит?
А идет ли с Дюком ведь побитися,
Да побитися с ним поборитися?»
Говорит в шатре да не уступыват:
«А я с-то с Дюком ведь побитися,
Да я с-то с Дюком поборитися,
Я отведаю Дюковой-то храбрости».
Тут-то видит Дюк, что беда пришла,
А беда пришла, беда не маленька.
Соходил-то Дюк да со добра коня,
Он снимает шляпу с буйно́й головы,
Да он бьет челом да до сырой земли.
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Да едино солнышко на не́беси,
Един богатырь на Свято́й Руси,
Един Илья́ да Илья Муромец!»
Илье те речи прилюбилися,
Да брал он Дюка за белы руки,
Да заводил он Дюка во бело́й шатер,
Говорил он Дюку таково слово:
«Молодой ты боярский Дюк Степанович!
Как будешь ты, Дюк, теперь во Киеве,

На тебя будет ведь невзгодушка,
Невзгодушка-безвременьице,
Тебя некому, молодца, повыручить,
Дак стреляй-ко ты стрелочки кале́ные,
Ко стрелам ты ярлы́чки припеча́тывай.
У меня летает ведь сизо́й орел,
Сизой орел да по чисту́ полю,
Приносит он стрелочки в бело́й шатер,
А тут я наеду из чиста поля,
А тут тебя, моло́дца, повыручу».
Садился Дюк да на добра коня,
Уехал Дюк да в столен Киев-град.

Приехал Дюк во столен Киев-град,
А едет прешпехтами торговыми,
А все тут купцы да и дивуются:
«Век-то этого молодца не видано».
Ины говорят: «Так ведь и видано.
И наш Чурилушка щапливее,
Наш Чурила щегольливее».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Да ай вы, купцы да вы торговые!
А и где ваш солнышко Владимир-князь?»
Говорят купцы да все торговые:
«Да наш солнышко Владимир-князь,
А ушел Владимир во божью церковь,
Ко собору пресвятыя Богородицы».

Соходил-то Дюк да со добра коня,
Пошел-то Дюк да во божью церковь,
Поставил коня своего доброго
Не привязана да не прикована.
Приступили голи тут кабацкие,
Да ладят с коня они попону снять,
А добрый конь голям не давается,
Со голями конь да отдирается,
Не давает конь с себя попоны снять.

Заходил-то Дюк да во божью церковь,
Он крест кладет да по-писаному,
Поклон ведет да по-ученому.

Бьет челом да на все стороны,
Владимиру-князю-то в особинку:
«Здравствуй, солнышко Владимир-князь!»
Говорил Владимир таково слово:
«Ты здравствуй, удалый добрый молодец!
Ты коей земли, да ты коей орды,
Ко́его отца да чьей матери?»
Говорил-то Дюк таково слово:
«Из Волынца я города из Галича,
Я из той Волын-земли богатыя,
Из той Корелы из проклятыя,
Молодой боярский Дюк Степанович».
Отстояли христовскую обеденку,
Пошли они да из божьей церкви.
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
А слава велика есть на Киев-град,
На тебя, солнышко Владимир-князь,
Как у вас ведь все да не по-нашему.
Как у нас во городе во Галиче,
У моей государыни у матушки,
У собора пресвятыя Богородицы,
Мощены мосточки всё калиновы,
А вбиты гвоздочки шеломча́тые,
Расстиланы сукна багрецовые.
А у вас во городе во Киеве,
У собора пресвятыя Богородицы,
Мощены мостишка все сосновые,
Худые мостишка креневатые,
Креневаты мостишка виловатые,
А вбиты гвоздишка деревянные».
А и то ли князю за бедно́ стало.
Да идут по прешпехту по торговому,
А и добрый конь идет да на широкий двор,
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты мой маленький Бурушко косматенький!
Помрешь ты, добрый конь, да здесь с голоду,
Как ведь брошено овсишка тебе зяблого.

Во своем ты городе во Галиче,
У моей государыни у матушки,
Не хотел есть пшена да белоярова».
А и то ли князю за бедно́ стало.

Заходил тут Дюк да во высок терем,
Садился Дюк да за дубовый стол.
Понесли как по чаре пива пьяного,
Чару в руку взял, да он и в рот не взял.
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да столънокиевский!
А слава велика есть на Киев-град,
На тебя, солнышко Владимир-князь,
Как у вас ведь все да не по-нашему.
А у нас во городе во Галиче,
У моей государыни у матушки,
Да копаны по́гребы глубокие,
На цепях-то бочки туда спусканы,
Проведены трубы подземельные.
Как повеют ветры по чисту полю
Во те ли трубы подземельные.
Во те ли погребы глубокие,
На цепях-то бочки зашатаются,
В бочках пиво-то да сколыбается,
Оттого пива́ не затыхаются.
Да чарку пьешь, а другой хочется,
По третьей-то ведь душа горит.
У вас в городе во Киеве,
Да копаны по́гребы глубокие,
А спущены бочки-те да на́ землю,
Вы пива́ пьете́ да ведь всё затхлые,
Не могу я пива в рот-от взять».
Да и то ли князю за бедно́ стало.
Понесли колачиков крупищатых,
Колач в руку взял, да он и в рот не взял.
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
А слава велика есть на Киев-град,
На тебя, солнышко Владимир-князь,

Как у вас ведь всё да не по-нашему.
Как у нас во городе во Галиче,
У моей государыни у матушки,
Да то печки были всё муравленки,
А поды́-то были всё серебряны,
Да помела были всё шелковые,
Колачики да все крупищаты.
Колачик съешь, другого хочется,
По третьем-то дак ведь душа горит.
А у вас во городе во Киеве,
А то печки были все кирпичные,
Поды́-то были ведь все гни́ляны,
Помёла были всё сосновые,
Колачики да ведь крупищаты,
А колачики да пахнут на́ фою,
Не могу колачика я в рот-от взять».
Да и то ли князю за бедно́ стало.

Из-за того стола из-за дубового
Выставал Чурилушка сын Пленкович.
Говорил Чурила таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
К нам не Дюк Степанович наехал-то,
Налетела ворона погуменная.
Да он у крестьянина да в казаках живет,
Да он у крестьянина коня украл,
А и он у крестьянина живота накрал,
А тем животом он похваляется».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Да ай ты, Чурило сухоногое,
Сухоногое, Чурило, грабоногое!
Я своим именьицем-богачеством
Да и ваш-от весь столен Киев-град
Я продам именьем да и выкуплю».
Говорил Чурила таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Посадим-ко мы Дюка во глубок погреб,
А пошлем-ко Олешу мы Поповича
Ко Дюку именьице описывать».

Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Не посылай-ко Олешеньки Поповича.
А Олешино дело ведь поповское,
Поповско дело не отважное,
Не описать именья будет в три года,
Во тех межах ему числа не дать.
Пошли-ко Добрынюшку Микитича.
Добрынино дело ведь купецкое,
Купецко дело всё отважное,
Опишет именье он в три часа».
Посылали Добрыню Микитича.

Садился Добрыня на добра́ коня,
Поехал Добрыня в сла́вный Галич-град,
Приехал Добрыня в славный Галич-град,
Находил терема-то самолучшие.
Соходил Добрыня со добра коня,
Заходил Добрыня во высок терем,
Он крест кладет да по-писаному,
Поклон ведет да по-ученому,
А бьет челом да на все стороны.
Тут сидит жена да старо-матерна,
Не много шелку ведь, вся в золоте.
Говорил Добрыня таково слово:
«Да ты здравствуй, Дюкова ты матушка!»
Говорит жена да старо-матерна:
«А яз-то Дюку ведь не матушка,
А яз-то Дюкова колачница».
Да и то ли Добрыне за бедно́ стало.
Выходил Добрыня на широкий двор,
Садился Добрыня на добра коня,
Отъезжал Добрыня во чисто поле,
Раздернул шатер белополотняный,
И спал он долог день до вечера
А темную ночь да й до бела́ свету.
Поутру вставает он ранешенько,
Садился Добрыня на добра коня,
Приезжал Добрыня в славный Галич-град,

Забирается да дальше прежнего.
Тут сидит жена да старо-матерна,
Не много шелку ведь, вся в золоте.
Говорил Добрыня таково слово:
«Да ты здравствуй, Дюкова ты матушка!»
Говорит жена да старо-матерна:
«Да ты здравствуй, удалый добрый молодец!
А яз-то Дюку ведь не матушка,
Да яз-то Дюкова божатушка».
Говорил Добрыня таково слово:
«Да и ай ты, Дюкова божатушка!
Скажи мне про Дюкову-ту матушку».
Говорит жена да старо-матерна:
«Да и ай ты, удалый добрый молодец!
Да ты в утре стань-ко ты ранешенько,
А и стань в церкви нищею каликою.
Как перва́я толпа пройдет метельщиков,
Друга́ толпа пройдет лопатников,
Третья толпа пройдет подстельщиков,
Расстилают сукна багрецовые,
Идут как тутова три женщины,
Несут подзонтик-от подсолнечный,
Умей-ко тут с ней поздороваться».

Выходил Добрыня на широкий двор,
Садился Добрыня на добра коня,
Отъезжал Добрыня во чисто поле.
Раздернул шатер белополотняный,
Да спал он долог день до вечера,
А темную ночь да до бела́ свету.
Поутру ставает он ранешенько,
Садился Добрыня на добра коня,
Приезжал Добрыня в славный Галич-град,
Становился в церкви нищею каликою.
Перва́ толпа прошла метельщиков,
Друга толпа прошла лопатников,
Третья толпа прошла подстельщиков,
Расстилают сукна багрецовые,
Идут как тутова три женщины,

Несут подзонтик-от подсолнечный.
Заходил Добрынюшка на супротивочку,
Говорил Добрыня таково слово:
«Да ты здравствуй, Дюкова ты матушка!
Послал вам Дюк по челомби́тьицу,
И всем по поклону вам поставити».
Говорила Дюкова-то матушка:
«Да ты здравствуй, удалый добрый молодец!
Ты коей земли, да ты коей орды,
Коего отца да чьей матери?»
Говорил Добрыня таково слово:
«Я из славного города из Киева,
Молодой Добрынюшка Микитинич».
Отстояли соборную обеденку,
Пошли они как да из божьей церкви,
Говорил Добрыня таково слово:
«Да ты ай, Дюкова ты матушка!
Послал-то Дюк да сын Степанович
Своего именьица описывать».

Дак тут-то Дюкова-та матушка
Завела во клетку во сапожную,
Не мог Добрыня сапогов пере́считать,
Не то что пере́считать, глазами пере́глядеть,
А и всё сапоги да не держамые.
Завела во клетку во седельнюю,
Не мог Добрыня седел-то пере́считать,
Не то что пере́считать, глазами-то пере́глядеть,
Да всё эти седла не держамые,
А кажно седло стоит пятьсот рублей.
Завела в конюшню во стоялую,
Не мог Добрыня жеребцов-то он пере́считать,
Не то что пере́считать, глазами пере́глядеть.
Никако́му жеребцу дак он цены не знат.
Завела во погреб сорока́ сажен.
Не мог-то бочек он пере́считать,
Не то что пере́считать, глазами-то пере́глядеть,
Да полные бочки красна золота,
А всё это злато не держамое.

Тут Добрыня пораздумался,
Списал он грамоту посольную:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Пошли-ко бумаги сюда три воза
А пошли сюда да тридцать писчиков,
Не описать именья будет в три́ года,
Во тех межах будет числа́ не дать».

Выпущали Дюка тут из погреба,
Да и тут Дюк с Чурилой прирасхвастались,
Ударили да о велик заклад,
О велик заклад да о пятьсот рублей, —
Щапить-басить да им по три года,
На каждый день да платья сменные,
Поручились по Чурилушке всем Киевом,
Никто по Дюку не ручается.
А и то ли Дюку за бедно́ стало.
Выходил-то Дюк да на царев кабак,
А и брал он три бочки зелена́ вина,
Говорил-то Дюк да таково слово:
«А и ай, вы голи кабацкие!
Да и пейте вино да вы безденежно,
Ручайтесь по Дюке по Степанове».
Тут-то голи поручилися.

И они стали щапить-басить по три́ года,
Прощапили-пробасили они три́ года,
Пошли в остатнии к христовскии заутрене.

Снаряжают Чурилушку всем Киевом.
Обувал сапожки он зелен сафьян,
Да нос-от шилом и пята востра,
С носу к пяте хоть яйцо кати.
И надевал кафтан он с прозументами,
А да пуговки были вольячные,
А лит-то волья́г да красна золота,
По тому ли яблоку по любскому,
А петельки да из семи шелков,
Накладал шляпу с полимажами.
Пошел Чурила во божью церковь,
Все Чуриле поклоняются.

Один-то Дюк да снаряжается,
Обувал он лапти из семи шелков:
Такие были лапти востроносые,
Что ведь нос-от шилом и пята востра,
С носу к пяте хоть яйцо кати;
Во те во носы во лапо́тные,
Вплетано по камешку по яхонту,
По яхонту по самоцветному,
Пекут лучи да солнопечные,
Не ради красы-басы да молодецкие,
А ради поездки богатырские,
Чтобы днем и ночью видно ехати.
Надел Дюк шубу соболиную,
Под до́рогим под зе́леным под зна́метом.
А пуговки были вольячные,
А лит-то вольяг да красна золота,
Петельки да из семи шелков,
Да и в пуговках были левы́-звери,
А в петельках были люты́ змеи.
Накладывал он шляпу семигранчату,
Пошел-то Дюк да во божью церковь.

Зарыкали у Дюка тут левы́-звери,
Засвистали у Дюка тут люты́ змеи,
Да все тут в Киеве заслушались,
А все тут-то Дюку поклонилися.
«Спасибо ты, Дюк да сын Степанович!
Перещапил Чурилушку ты Пленкова».
Отстояли христовскую заутреню,
Пошли как они да из божьей церкви,
Да отобрал Дюк с Чурилы тут велик заклад,
Велик заклад да ведь пятьсот рублей.
«Да а й ты, Чурило сухоногое!
Сухоногое Чурило, грабоногое!
Баси ты, Чурило, перед бабами,
Перед бабами да перед девками,
А й с нами с молодцами ты и в кон нейди».
Говорил Чурила таково слово:
«Молодой ты, боярский Дюк Степанович!

Ударим с тобой мы о велик заклад,
О велик заклад да о пятьсот рублей —
Скакать-то нам да на добрых конях,
Через ту ли скакать через Пучай-реку».
А Пучай-река да ровно три версты.
Поручились по Чурилушке всем Киевом,
А никто-то по Дюке не ручается.
Да голям-то боле не поверили,
А и то ли Дюку за бедно́ стало:
Выходил-то Дюк да на широкий двор,
Стрелял он стрелочки каленые,
Ко стрелам ярлычки припечатывал.

Из того ли поля-то из чистого
Наезжал старый казак да Илья Муромец,
Поручился по Дюке по Степанове.

Выбирал Чурилушка добра коня,
А добра коня да улетуника,
По чисту полю да стал разганивать,
А разганивать да он разъезживать.
Приправил Чурилушка через Пучай-реку,
Скочил Чурила за Пучай-реку.
Назад Чурила стал отскакивать,
Упал Чурила о полу́-реки.
Молодой боярский Дюк Степанович
Садился Дюк да на добра коня,
Не разганивал да не разъезживал,
Приправил Дюк через Пучай-реку,
Перескочил-то Дюк через Пучай-реку,
Назад-то Дюк да стал отскакивать,
Хватил Чурилу за желты́ кудри,
А сшиб Чурилу на крут бе́режок.
Да й брал с Чурилы он велик заклад,
Велик заклад да он пятьсот рублей,
И стал он Чурилушку попинывать:
«Да ай, ты Чурило сухоногое,
Сухоногое Чурило, грабоногое!
Баси ты, Чурило, перед бабами,
Перед бабами да перед девками,

А с нами, с молодцами, ты и в кон нейди».
Говорил Владимир таково слово:
«Молодой ты боярский Дюк Степанович!
Гости-ко, пожалуй во высок терем,
А хлеба-соли ты покушати,
А белого лебедя порушати».
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Как ведь с у́тра солнышко не о́пекло,
Под вечер солнышко не о́греет, —
На приезде молодца ты не учествовал,
А теперь на поезде не учествовать».
Скоренько садился на добра коня,
А видели Дюка, на коня где сел,
Не видели Дюковой поездочки.

А с той поры да с того времени,
А стали Дюка стариной сказать,
Отнынь сказать да его до́ веку.

                                                                   Егорий Храбрый


Источник: https://www soika.pro/dok/bylinnye bogatyri rusi velikoi/rus samobjitnaja/
Категория: Былинные богатыри Руси великой | Добавил: сойка-soika (20.08.2021) | Автор: Сойка-Soika W
Просмотров: 11 | Теги: Дюк Степанович и Чурила Пленкович | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar