Повесть о Варлааме и Иоасафе (оригинал)

КНИГЫ ВАРЛАМ. ИЗОБРАЖЕНИЕ ДУШЕПОЛЕЗНОЕ ИЗ УТРЕНЯЯ ЕФИОПЬСКЫЯ СТРАНЬІ, ГЛАГОЛЕМЫЯ ИНДЕЙСКЫЯ СТРАНЫ,[1] ВЪ СВЯТЫЙ ГРАД[2] ПРИНЕСЕНО ИОАНОМЪ МНИХОМЪ И МУЖЕМЪ ЧЕСТНЫМЪ И ДОБРОДЕТЕЛНЫМЪ СУЩАГО ОТ МАНАСТЫРЯ СВЯТОГО САВЫ
<...> Иньдейскаа глаголемаа страна далече бо прилежить Егупта, велика бо сущи и многочеловечьна. <...> Въста некый царь в той стране именемъ Авениръ вели бо бысть богатствомъ и силою <...> зело о бесовьстей прелести[3] прилежа <...> Родися ему отроча отнуд красно <...> Иоасафъ нарече ему имя <...> Въ той же праздникъ рожение отрочяте приидоша къ цареве изборнии мужи яко до пятидесять и пять, от халдеян[4] научене мудростию о звездныихъ течений <...> Единъ же от звездословникъ с ними сы старей же всехъ и мудрей рече: «Яко научаютъ мя звезднаа течениа, о царю, поспешение <...> ныне родившюся отрочяте твоему не въ твое царство будеть, нъ въ ино въ лучше <...> Мню же и тобою гонимей крестьяньстей вере прияти его...»
Царь же, яко услышавъ сиа, печаль бысть ему въ веселиа место. Въ граде Домосе[5] полату създавъ осъбъ красну <...> ту отроча всели по скончании перваго въздраста, не исшествовану ему быти ничегоже повеле, пестунея же и слугы пристави юны въздрастомь и образомъ красны, запретивъ имъ ничесо-же житиа сего явите ему, ни скорбна сътворити <...>, да <...> отнуд ни худымь глаголомъ о Христосе и учении его и о законе да услышить <...>
Бысть в то время мнихъ етеръ премудръ о божественыхъ, житиемъ и словомъ украшенъ <...> Варламъ бе имя сему старцю. Се убо откровениемь некоторымъ от Бога бысть ему уведити о сыне цареве. Изьшедшю ему ис пустыне, <...> в ризы же мирьскыя облекся и в лодию вседь, прииде въ царствие Иньдиское и створився купцем, в град той приде, идеже царев сынъ полату имяше <...> Пришедъ особь, глагола <...>: «<...> Купец есмь азъ <...> имамъ камыкъ честныи, емуже подобие нигдеже не обретеся, <...> можеть слепыя сердцемъ светъ даровати премудрый и глухыимъ уши отверзати и немымь глас дасть <...>»
Глагола Иасафъ к старцю: «Покажи ми многоценнаго камыка <...> Ищю слова слышати нова и блага <...>»
И Варлам веща: «<...> Бе бо некый царь велий и славенъ, бысть же ему шествовати на колеснице позлащене и окрестъ его оружници, якоже подобаеть царемъ; усрести два мужа растерзанами ризами и скверными оболчена суща, худа же лицемъ и зело побледевша. Бе же царь сею зная, телеснымъ си томлениемъ и постныимъ трудом и потомъ телу изедаему. Якоже узри я, съскочи абие с колесница и падъ при земле, поклонися има и, вставъ, обьятъ я с любовию и лобызаа ею. Велможе его и князе негодоваша о семъ, яко недостойно царьскыя славы се створити доумевающимъ. Не дерзающе же пред лицемъ обличити, искреному брату его глаголаша, да глаголеть къ цареве да не досажати высоту и славу царьскаго венца. Сему же си къ брату глаголющю, негодующю ему тщеславиа его худаго, дасть ему ответъ царь, егоже брат не разуме.
Обычай же бе тому царю, егда ответъ смертный которому даяше, проповедникы къ вратомъ его посылаше, въ трубе смертьней уведати глаголемое, и гласомъ трубныимъ разумяху вси, яко виновать смерти тъ есть. Вечеру убо наставшю, посла царь трубу смертную въструбити при дверехъ дому брата своего. Якоже услыша онъ трубу смертную, недоумеваше о своемъ животе и размышляше о себе всю нощь. Утру же наставшю, оболкъся в худыя и в плачаныя одежа, купно с женою и с чады иде къ полате цареве и ста при дверехъ, плачяся и рыдая.
Въведе же его царь к себе и тако видивъ и рыдая, глагола к нему: “О неразумне и безумне, яко ты тако устрашися преподобника[6] подобнорожена ти и подобночестна своего брата, к нему никакоже весма себе съгрешивша ведая, како на мя зазрение наведе, въ смирении целовавшю ми и проповидника Бога моего гласнее трубы наречествовавшю ми смерть и страшнаго усретениа Владыкы моего, яко многа и велия в себе грехы сведая. Се убо ныне твоего обличяя неразумиа, таковымъ образомъ замыслихъ, такоже с тобою свещавшиимъ еже о мне зазора, скоро наяве обличю”. И тако угодивъ брату своему и показавъ, пусти в свой домъ.
Повеле же царь створити ковчеги четыре от древа, два же обложи златомъ и косте мертвыя смердяща вложити в ня, златыими же гвозды загвозди а. Другою же двою помазавъ смолою и попелом и наполни а камыкъ честных и бисеръ многоценныихъ, всехъ вонь благоуханных исполнивъ. Власяными ужи обязая и призвав вельможи, зазревъшиимъ царя от двою оною мужю смиреною сретшею, и постави пред ними четыре ковчегы, да судять, колику достойна еста златаа, колику же осмоленая. Оне же двою златою осудиша я къ множеству цены достойна еста, мняхуть бо, яко царьстии венци и поясы вложене в ня. Смолою же помазаная и пепелом малы и худы цены достойна еста глаголаху. Царь же глагола к нимъ: “Видяхъ азъ, яко тако вамъ глаголати, чювьственыима очима чювьственый образъ разумеете, еще же не тако подобаеть творити, нъ утренима очима внутрь лежащее подобаеть видети, ли честь, ли бесщестие˝.
И повеле царь отврести златаа ковчега. Отверзенома же ковчегома, злый смрадъ повеа из нею и некраснаа видена бысть видъ. Рече убо царь: “Се образъ есть въ светлыя и славныя оболченыимъ, много славою и силою гордящиимься, и вънутрь суть мертве смердящаа кости и злыихъ делъ исполнь”. Таче повеле отверсти осмолена и бекомъ помазана. Сима же отверзенома сущиимъ ту вся възвеселиста о лежащиихъ в нею светлости, и благоухание изиде от нею. Глагола же к нимъ царь: “Весте ли, кому подобна еста ковчега си? Подобна еста смиреныима онема и в худыя ризы оболченома, ихъже вы внешний образъ видяще, досажение въменисте лица ею мое поклоняние до земля. Азъ же разумныма очима доброту ихъ и честь душевную разумевъ, чюдився ею прикасание, лучше венца и лучше царьскаго обде честнейшая вменихъ˝. Тако осрами велможа своа и научи я о видимыхъ не блазнитися, нъ и разумных вниматися» <...>
Иоасафъ же к нему отвеща: «Велия и дивьныя вещи глаголеши ми, о человече <...> Что подобаеть сътворити намъ да избегнути уготованыихъ мукъ гръшникомъ и сподобитися радости праведникъ?» <...>
Варламъ же купно отвещаваше: «<...> Сущему бо въ неразумении Божии тма есть и смерть душевная или работати идоломъ на погыбелие естественое <...> Кому уподоблю и како ти образъ неразумеющиихъ предпоставлю, нъ притчю ти приложю, некорымъ мужемъ премудрыимъ изглаголано ко мне. Глаголаше бо, яко подобне суть идоломь кланяющиися человеку липителю, иже устроивъ лепа, ятъ единъ от малых птиць, соловей сию наричють. Приим же нож, закалаеть ю на ядь, дасться соловьеве глас язычный, и глагола к лепителю: “Кая ти полза, человече, о моемь заколении? Не возможеши бо мною наполнити своего чрева, нъ аще от сихъ узъ свободиши мя, дам ти заповеди три. Аще храниши, то велика полза ти будеть паче живота своего˝. Онъ же чюдивъся о глаголанию птици, воскоре свободить ю от узъ. Възвративъ же ся, соловей глагола человеку: “Никогдаже ничтоже от неприиманныхъ начни приимати, начнеши яти, и не буди каяся о вещи мимоходящи, и неверну слову никогда ими веру. Си убо три заповеди храни, и добро ти будеть”.
Радуяся мужь о добре видении и о разумнемъ глаголании, разрешивъ от уз, на аеръ пусти. Соловей же убо, хотя уведити, аще разуме мужь глаголаныих ему силу глаголъ и аще ли наплодися кою любо ползу от нихъ, глагола к нему парящи птица на аере: “Въздохни о своемъ несъвещании, человече, каково бо днесь съкровище погуби. Есть бо внутренихъ бисеръ преимея величествомъ струфокамиловыих яиць˝.
Якоже услыша си лепитель, печаленъ бысть, каяся, како избежа соловей тъ из руку его, и хотя абие яти ю, рече: “Прии в домь мой, и друга створившему тя добре с честию отпущю”. Соловей же рече к нему: “Ныне убо крепко не разуме. Приимъ бо глаголанное к тебе с любовию и съ сладостию послуша, ни единоя же от них ползы стяжа си. Рекохъ ти — не кайся о вещи мимоидущи, и бысть ти печаль, яко от руку твоею избегохъ, каяся о вещи мимошедьши. Глаголахъ ти — не начни от неприатыхъ приимати, и хощети яти мя, не могый приимати моего шествиа. К симъже и неверна глагола не ими веры, глаголахъ ти, нъ се веру ятъ, яко есть вънутренихъ моиъ бисеръ паче възраста моего, и недомыслися разумети, яко весь азъ не могу прияти в себе толико великыхъ яиць струфокамиловыихъ и како бисера толика вместити имамъ в себе”. Тако убо не разумеють надеющися на идолы своя <...>»
Иоасафь рече: «<...> Хотяхъ путь обрести хранити истинно и повелениа Божиа и не уклонитися от нихъ...»
Варлам же глагола: «... Связане житейскыми вещьми и своих прилежа печалий и мятежа и въ пищи живя... подобне суть мужю, бегающю от лица бесующюмуся инорогу, яко не терпящу гласа въпля его и рютиа его страшнаго, нъ крепко отбегь, да не будеть ему ядь. Текущю же ему борзо, в великъ ровъ въпаде. Впадающю же ему, руце простеръ, за древо твердо ятъся, держащю же ся ему крепко, яко на степене нозе утвердивъ, мняше миръ уже есть и твердыне. Възревъ же убо, виде две мыше, едину белу, а другую черну, ядуща беспрестане корень древа, идеже бе держася, и елма же приближающися да погрызета древо. Възревъ въ глубину рва и змея види страшна образомь и огнемъ дышюща и горко взирающа, усты же страшно зевающа и пожрети его хотяща. Възревъ же абие на степень онъ, идеже нозе его утвержене беста, четыре главы види аспидовы, из стены исходяща, идеже бе утвердился. Възревъ очима, виде из ветвий древа того мало медъ. Оставивъ убо расмотряти одержащиихъ его напастей, яко внеуду бо инорогъ зле бесуяся искаше его на ядь, доле же злый змий зеяя да пожреть его, древо же, о немьже ятся, уже пастися хотяше, нозе же на колзание и нетвердо степене утвержене, толикы убо и таковыихъ злыхъ забывъ, потща себе на сладость горкаго оного меду.
Се подобие въ прелести сущимъ сего жития створившемъ. Сию истину изглаголю ти мира сего прелщающихся, егоже сказание ныне реку ти. Ибо инорогъ образъ есть смерти гоняй выину и яти последьствуеть Адамля рода. Ровъ же весь миръ есть, исполнь сы всехъ злыхъ и смертоносныхъ сетей. Древо же, от двою мышу беспрестане грызаемо, ихже створихомъ путь есть, яко жившю комуждо ядомыи гибляяи час раде дневныхъ и нощныхъ и усекновение коренное приближается. Четыре же аспиды еже о прегрешеных и безместныхъ стухый[7] и съставлено человечьское тело съставляется, имиже бещиньствующемь и мятущемься телесный раздрушается съставъ. К симъже огненый онъ и немилостивый змий страшное изобразуеть адово чрево, зевающю приати же сущихъ красотъ паче будущихъ блахъ изволеша. Медвеная же капля сладость пробовляеть всего мира сладкыхъ, имже онъ прелща зле своя другы и оставляеть я прилежания творити о спасении своемь <...>
Абие подобне суть възлюбившеи всего мира красоту и сладости его насладившеся, паче же будущихъ и недвижимыхъ мимотекущая и немощна пречестнаа изволеша человеку, три другы имущю, в нихъ бо двою с любовию чтяше и зело любовию въсприимаше, даже и до смерти ихъ подвизаяся и ею раде беды терплю глаголаше, на третьемь же много небрежение имяше, ни чти, ни яко достояше его сподобити когда любо чти и любве, мало некое и ничесо же рещи на нь творяше дружбу.
Въ единъ от дний дойдуть к нему страшнеи неции и грознии воиници, тщашеся скоростию велеею сего вести къ царю, слово да дастъ, имъже есть долженъ тмою талантъ. Унывшю же бывшю ему, искаше помощника, да заступить его къ страшному цареву ответу, текъ же убо къ первому своему и всех искренейша друга, глагола: “Сведаеши, о друже, яко выину полагахъ душю свою тебе ради. Ныне же требую помощи зъ день сей от одержащаа мя раде беды и нужа. Тако убо исповежь, заступиши ли мя ныня и каа от тебе будеть ми надежа, о друже възлюбленне”. Отвещавъ убо, онъ глагола: ”Несмь тебе другъ, человече, ни сведаю, кто ты еси, ины бо имамъ другы, с ними же ми днесь веселитися и другыя на прочее створити. Се дамъ ти сукнянице две, да имаеши на путе, аможе шествуеши, от нею же ти будеть никакаяже полза, иноя же ни единоя не чай от мене надежа”.
Сия услышавъ онъ и недоумеваяся о ответе семъ, еяже помоще надеяшеся от него, и тече къ етерому другу и глагола к нему: “Помниши, о друже, колико от мене приа честь и добрыхъ ученей. Днесь же и въ печаль впадь и въ напасть великую, требую съпоспешителемъ. Како убо можеши со мною потрудитися, и сихь да разумею”. Другъ же отвеща: “Се празднень днесь с тобою потружатися, въ печале бо и азъ и въ напастехъ впад, въ скорби есмь. Обаче мало с тобой пойду, аще обаче на ползу ти не буду и скоро обращаюся от тебе зде, своими печялми пекыйся”.
Тщама же рукама оттуду възвратився человекъ той и о всехъ недоумевая, рыдаа себе о суетней надеже неразумныхъ своихъ другъ и непромысленъ страды своея, ихъже онехъ ради любве потерпи, таже иде къ третьему своему другу, емуже никогдаже створи, ни зва, и глагола к нему осрамленом лицемъ и долу зря: “Не имамъ устъ развести к тебе, сведаа истинною, яко не помниши мене никогдаже добро створшю ти, аще и дружбу приложихъ к тебе. То зане напасть ятъ мя лютая. Никакоже весма от другъ моихъ обретохъ надежю о спасении моемъ, придохъ к тебе, моляся, аще есть ти възможно малу некую помощь да подаси ми, не отрицайся, помня моего неразумиа”. Онъже рече тихимъ лицем и с радостию: “Подобаеть друга своего искрняго глаголю тя суща и малое помню твое оно добродеяние, съ прилежаниемь днесь въздаваю ти, изъумолю о тебе царя. Не бойся убо, ни устрашайся, азъ бо преже тебе дойду къ царю и не предамъ тебе в рукы врагъ твоихъ. Дерзай убо, возлюбленне друже, и не буди въ скорбе и печале”. Тогда умилився онъ глаголаше съ слезами: “Увы ми, како преже поплачюся о любве, юже на непамятивую и неблагодарьственую и лживу дружбу оною ли вредоумную поплачу недоумевание, еже нъ и истиннаго сего искреняго показа друга”».
Иоасафь же, и сего слова приимъ, чюдися, изветованиа искаше, и глагола Варламъ: «Первый убо другъ есть богатое имение, еже и златолюбезно желание, егоже раде многыя человекы впадають в беды и многыя терпять страды. Пришедши же последней смертней коньчине ничтоже от всехъ техъ со събою възметь, токмо еже на провожение безуспешных другъ. Вторый же другъ нареченъ бысть жена и чада и прочаа ужикы и свои, техже любве прилепне есмь, зле отринутися имамъ самой души и телу любве ихъ раде призираемому. Каа же есть некая от нихъ добродетельствуеть в час смертный, нъ токмо еже и до гроба провожают, абие же обращаеться, своихъ имуть печале и напасте, не имея забыти память ли тело, некогда възлюбленаго погребше въ гробе. Третей же друг есть мимотекый временный неприкосновеный, нъизбежный и якоже от победы, иже добрыми делы ликъ пребываеть, еже есть вера, надежа, любы, милостыне, человеколюбие и прочихъ добродетельныхъ полкъ, могый предь нами шевствовати, егдаже исходимъ от тела, нас раде помолитися къ Богу и от врагъ нашихъ насъ избавити, от злых истяжатель словодатие намъ горко есть на аере движющемъся и яти горко искуще. Се есть доброразумный другъ и благый, иже горкое наше доброжитие в память износя, с любовию и с лихвою намъ вся отдаваа».
Абие убо Иоасафъ веща: «<...> Убо еще изобразуй ми образъ суетнаго сего мира, како убо кто с миромъ и твердынею сего придеть».
Въсприимъ же слово Варламъ глагола: «Послушай убо и сей притчи подобие. Градъ некый великый слышахъ, егоже гражане тако обычай имяху от древнихъ приимати чюжа некоего мужа, ни разумеющю о законе града того, ни обычая ихъ весма разумеющю, и сего царемь поставиша у себе и всю власть приимшю и свою волю невъзбранимо держа, дондеже скончася едино лето. Таче внезапу в тыя дни сущю ему бес печале, питающю же ся ему обило беспрестане, мнящю же ему царствие в векы пребывати, въсташа на нь и царьскую одежю снемше с него, нага поругаша по всему граду, на озимьствование послаша его далече в великий некый островъ пустый, в немже ни пища имея, ни одежа, зле стража, не надеющю же ся ему пища и веселиа, абие въ скорбе ни чаяния, ни надежа послано.
Поледьствующе же убо обычай граждань техъ поставленъ бысть некый мужь въ царствие тоже, разума много и промышлениа имы в себе, да такоже не восхищенъ будеть, еже внезапу бывыию ему обилие ни иже преже его царьствовавшимъ и зле изгнаномъ, не печалованиа, възьревновавъ печале имяше душею подвижение. Тако убо о себе добре исправить, частого же совета истова уведа некыимь премудрымъ съветникомъ обычай гражанъ техъ и место озимьствованое, якоже подобаеть ему твердо бес прелсти уведати. Якоже убо сиа увиде,[8] яко коли любо в томьже острове быти ему, сущю же ему чюжю царьствиа, отвръзъ сокровища своа, ихже еще въ областе имяше и невъзбраньно требование, вземъ на требование злато и сребро и камыкь честныхъ и велеихъ множество, вернымь своимь рабомь дасть, во онъ островъ посла, идеже ему послану быти.
Скончавшюся реченому лету вставьше гражане, якоже и на перваго царя, нага на озимьствование послаша. Прочии бо неразумнии цареве зле въ гладе пребываху, се же богатьства оного преже пославый въ обилии выну живяше и пищю неизьедому имяше, страха всего отвергъ неверныхъ гражанъ онехъ, мудрою ихъ хваляше добраго съвъта.
Град убо разумей суетнаго сего мира. Гражане же начялствие и власте бесовъ миродержьца тме века сего,[9] льстящем насъ сладкымъ исправлением, яко нетленное вкладающемъ размышляти намъ тленныхъ и мимотекущих, якоже въ векы пребывати снами и бесмертна всемь пребывающим въ сладости. Тако убо отложившемь намъ и никакоже о великыхъ онехъ и вечныхъ съветовавьше напрасно придеть на ны погыбелие смерти. Тогда бо, тогда нагыя насъ отсюду зле и горции поимше гражане тме, яко оне все время свое пребыша, водять “в землю тмы вечныя, идеже несть светъ, ни видити житиа человечьскаго”,[10] ни съветника блага, истовыхъ всехъ показающему и спасенаа научивше начинания к мудрому царю, моея приимай малыя низости, яко благый путь и несоблазненый показати ти приидохъ въ вечныхъ же и бесконечныхъ въводя <...>
Притча о иномь царе и о убагом. Слышахъ бо царя некоего бывьша, зело добре сматряюща своего царствиа, кротокъ же и милостивь под нимь сущемь людемь. Симь бо единимъ блазнимься, якоже не имать богоразумнаго просвещениа, нъ блазнию идольскою диржимь бяше. Имяше же некоего съветника блага и всякымь украшена еже к Богу благочестие и прочее всею добродетелною премудростию, печалуяся и скорбя о прелщении цареве и хотя его о семъ обличити. Удержашется от таковыа вещи бояся да не злу съходатай себе же и своей дружине будеть и бываемей имь многымъ на ползу усекнеть, обаче же искаше время доброугодное да привлечеть его на благое.
Веща убо единою въ днехъ царь нощию к нему: “Приди да изыдеве и походимъ по граду, егда что на ползу узремъ”. Ходящема же имя по граду видиста светлу зарю от оконца сиающю и к тому оконцю очи преложивша, узреста под землею место, яко вертепъ жилище, в немъже седяще мужь въ последней нищете живяху и худыми рубами оболчена. Предстояшеть же ему жена его, вино черплющи ему. Мужю же чашю приимъшю сладкою песнь поющи, веселие ему творяше, пляшющи и мужеве похвалами хвалящи. Окрестъ же царя сущии в часъ велии сиа слышащемъ чюдишася, яко в такой тяжьций нищете сущема, яко ни дому имеюща, ни ризъ, такымь веселомь житиемь пребывашета.
И глагола царь к первому советнику своему: “Оле чюдо, друже, яко мне и тебе никогда наше житие тако изволе в такой славе и пищи сиающема, яко худое се каянное житие таковых и неразумныхъ насладити и веселить тихимъ и веселъ острый сей ненавидимаа жизнь является”. Удобный же часъ приимъ, первосветникъ глагола: “А тебе, царю, како таковыхъ являеться житие?” Рече царь: “Всехъ, елико когда видехъ, нелепын и тяжкыи насмисана же и безьнравна”. Тогда глагола к нему первопервосветникъ: “Тако убо добре разумей, о царю, и болма разлеемо есть наше житие учителей видящимъ[11] вечное оного житиа и славу всехъ убо превосходящихъ благъ, а иже домове блещащимься златомь и света и одежа и прочаа пища житиа сего подзери еже и омрачениа суть очима некрашьшее видевшиимъ неизвещанныхъ добротъ сущихъ на небесе нерукоделаныхъ кущь и боготканныа же одежа и нетленный венець” <...>
Слышахомъ убо, глагола Варламъ, сему царю благочстиво и верно живша на прочее и без буря шествовавша и сущаго житиа прешедша, будущаго же житиа не уполучивша блаженьства». <...>
<...> Иоасафъ глагола къ старцю: «<...> Поимъ же мя с собою и изыдеве отсуду <...>»
Глагола же Варламъ к нему. «Младенець серний питаше некый от богатыхъ. Възрастъши же ей пустыни желаше видити, роднымъ обычаемъ влекома. Ишедьши убо единою, обрете стадо сернъ пасомо и держашеся ихь, пребываше в пажитехъ селныхъ, вечеръ же обращашеся в домъ, идеже бяше въспитана, купно же пакы наутрея исходящи непризираниемь служаще о ней и с дивными въ стаде пребывающи. Стаду же далече пришедъшю пасущеся последова же и та с ними. Богатаго же слуги се ощютивше, въседавше на коне, погнаша въследь ихъ, свою бо уловивше, възвратишася, оттоле не исшествовати ей прочее створиша, прочее же стадо овы избиша, другыя же зле разгнаша, уязвивше. Симже образомъ боюся, да не будеть на насъ, аще съ мною последьствовати имаши, да не излешен буду твоего сужительствиа и многомъ зломъ ходатай буду другомъ моимъ <...>»
<...> По отшествии Варламове <...> Арахия <...> яко второй от царя <...> саномъ, веща: <...> «Азъ старца сведаю единого пустынника, Нахорь нарицаемъ, подобникъ Варламу всимь... нашея веры <...> и учителя моего въ учении бывша <...> Сего поставимъ яко Варламъ именовати его <...> Таче многымъ со прениемъ побежаемъ весма побеженъ будеть. И сиа видя царевъ сынъ, яко Варламъ побеженъ бысть, <...> прелстивша его истовьствуеть <...>».
<...> Тогда бо повелъ царь всемъ собратися идолослужителемь и християномъ... Въведенъ же убо бысть Нахорь въ Варлама место отвещавати <...>
Глагола царь к ветиямь своимъ и премудрым: «<...> Се бо подвигъ предълежить <...> подобаеть бо которому быти днесь в нас или наша утвердити, блазнитися Варламомъ и иже с нимъ. Аще же обличите я, то <...> венци победными венчаномъ быти. Аще ли побежене будете, <...> злою смертию умрете».
<...> Сынъ его... явлениемь ему от Бога сномъ... превращение разумевъ... глагола къ Нахору: «<...> Аще ли побеженъ будеши <...> руками своими сердце твое и языкъ твой искоренивъ, псомь на снедь сия съ прочимь теломь твоимь дам, да устрашятся вси тобою не прелщати сыны царевы». Сия глаголы услышавъ, Нахоръ унылъ бысть зело и осрамлен, видя себе впадша в ровъ, иже створи... Размысливъ убо себе приложитися паче к цареву сыну и его веру утвердить <...> отверзъ уста своа, якоже Валамль оселъ[12] яже непреложнаа рещи та изглагола, и глагола къ царю:
«Азъ, царю, прилежаниемь Божиемь приидохъ в миръ и видивь небо и землю и море, солнце и луну и прочая, чюдихся красоту сихъ. Видивь же всего мира и сущая вся в немь, яко нужею и движема суть, разумехъ движащему и одержащю я есть Богъ. Все бо подвижаа крепкое есть движемаго и одержителнаго креплее держимо есть. Тому убо глаголю Богъ есть въставивьшему вся и одержащему, безначална и вечна, бесмертна и не требуя ничтоже, выше всехъ греховъ и прегрешений, гнева же и забвение и творимая недоумевание и прочаа. Всяческая имь составлена быша. Не требуеть ни жертвы, ни требища, ни всихъ видимыхъ, вси же его требують.
Сия тако глаголана о бозе, якоже во мне вмести о немъ глаголати, придемь же от человеческаго рода яко да видимъ, котореи их держать истинну и котореи соблазнь. Яве бо есть нам, о царю, яко три роде суть человечестии в семь мире, в нихже суть поклонителе вама глаголемыхъ богъ, июдеяне, християне. Те же пакы, иже многыя чтяще богы, на три роды разделяются, на халдеяны и на еллины и на егуптяны, си бо быша начальници и учителе и прочимь языкомь, многоименных богъ служителе. Видимь убо, котореи ихъ держатся истинны и котореи прелсти.
Ибо халдеяне, иже не ведающе бога, прелщене быша последовати стихий и начаша честити тварь паче створившаго ихъ,[13] ихъже образъ некоторыхъ створше, нарекоша от изображениа[14] небеснаго и земьнаго, и морю, солнцю же и луне и прочимъ стухиамъ и звездамъ и поставивше я в капищехъ, кланяются, богы наричюще, ихъже и стрегуть с твердию да не унырими будуть от разбойникъ, и не разумеша, яко стрегий вяще стрегомаго есть и творяй творимаго есть, ибо аще невозможне бозе ихъ о своемь спасении, како инемь спасение даровати имуть. Блазнию бо великою соблазнишася халдеяне, чтяще кумиры мертвеца и не позна я. И дивовати ми ся хощеть, о царю, тако глаголемии премудрии ихъ не разумеша, яко и та стухиа тлееми суть бози, како кумиры, яже створена в честь ихъ, бози суть.
Придемъ убо, царю, и на сиа стихиа, яко да явимъ о нихъ, яко не суть бози, но тлеема, изменяема, от небытиа въ бытие створена повелениемъ истинным Богомъ, иже есть нетлеемый, неизменуемый и невидимъ, самь же всяческаа видить и якоже хощеть именуеть[15] и прелагает. Что убо глаголемь о стихиях?
Мняще небо есть богъ блазняться. Видимь бо его прелагаема и нужею движема и многыми уставлена, имьже красота же строй есть некоего художника, устроено же начало и конець имы есть. Небо движется нужею светилома своима, ибо звезды чиномь и преступлениемь водими суть, знамениа въ знамение, ови бо заходять, и друзии же восходять и по вся лета шествование творять да совершать жатву и зиму, якоже повелено имъ есть от Бога, и не преступають своихъ повелений по разрушению естественою нужею с небесною красотою. Темь яве есть, яко несть небо богъ, но дело Божие.
Мнящеи же землю есть богъ либо богыню, и тии соблазнишася. Видимь бо ю человекы досажаема и обладаема, и возмешаема, и копаема ими, и неключима бываема. Аще бо испечена будеть, то мертва будеть, ибо от скудели прозябаеть ничтоже. Еще же наипаче мочима будеть, тлееться и сама, и плодъ ея. Топчема же человекы и прочихъ скотинъ, кровию убиеныхъ оскверняется, рыема наполняема мертвыхъ телесъ ковчегъ бываеть. Симь такомь сущемь не подобаеть земли богыни быти, но дело Божие на требование человеком.

Мнящеи же воду бога суща облазнишася. И та бо на требование человекомь бысть и одаляема ими, оскверняется и тлеема есть, изменяется варима и вапы же размесима, и студеньствомь мразима, и кровию оскверняема и на нечистоту всякую на омывание и на опирание носима. Сего раде невозможно воде быти богомь.
Огнь бо бысть на требование человекомь и одаляемь, и мимоносимь от места на место на варитву и на печитву всякимь мясомь, еще же и мертвыми телесы. Тлеемь есть и многыми образы от человекъ огашаемь есть. Сего ради не подобаеть огню богомь быти, нъ дело Божие.
Мняще же человека суща бога блазнятся. Видимь бо его движема нужею и питуема, и състареющася, и не хотящю ему. И когда бо радуется, когда же печаленъ будеть, требуя пища и питиа и одежа. Сущю же ему гневливу и невниму, небрегому и прегрешениа многа имуща, гыблема же многими образы от стихий и животинами, и от предлежащаа смерти. Неподобаеть убо человеку быти богомь, но дело Божие. Блазнятся убо и прелестию велиею прелщени быша халдеяне, последующе желаниемъ своимъ. Верують бо во тлимаа стухиа и мертвыхъ кумиръ и не разумеюще сиа богы творять.
Придемь убо къ елиномъ, что ти домышляються о бозе. Убо еллини премудрии глаголюще сущи уродеви быша, хужьше халдеянъ, приводяще богомь многомь бывшемъ мужьскых полъ, другыя и женьскыхъ полъ всяческыми грехи и всякы делы безаконными. Темъ смешеныхъ и уродивыхъ и нечестивыхъ глаголъ въведоша елини, о царю, не сущихъ богъ нарекоша богы по желанию своему злому, да суперникы сиа имуть от злыхь деяний и о злобе, прелюбы творят, въсхыщають, прелюбодеяние съ убийствомъ купно творять. Ибо бози ихъ таковаа створиша. От таковыхъ убо начинаниа прелестных ключися человекомъ брань имети и крамолъ частыхъ и закалание, и убийство, и пленение горкое. Нъ и по единому богомъ ихъ узриши безместие и сквернаа дела ихъ, яже быша ими.
Преже всехъ богъ бысть им Кронь, и сему жертву творять своа чада, иже имеяше детищь много от Рее жены, и възбесився изьядая чяда своя. Глаголють же урезати истеса своя[16] и въврещи в море, темь Афродеи бысть лжа. Связавъ убо своего отца, Зеусъ вложи его въ тимение.[17] Видиши прелесть и блазнь, и скверное зазрение ихъ, и блудъ, егоже воводять на богъ свой? Подобаеть ли и богу связаному быти истесомъ урезана? Оле неразумие разума имеющимь сиа имаеть изглаголати.
Вторый же въводим есть Зеусъ, емуже глаголють царствовавша богомъ ихъ и преображатися во животины, яко да прелюбы творить с мертвыми[18] женами. Въводять сего преобразившюся въ юнець къ Европии,[19] а въ злато къ Данаине, или коствованикомъ къ Антиопии, и въ градъ къ Емелини. Таче быти от техъ женъ чада многа, Диониса, и Зифона и Афиона, Ираклина и Аполона, и Артемина и Персеяна, Кастера же и Елина, Поледевки и Миноя, и Радаманфина, и Сарпидона, и девять дщерий, ихьже нарекоша богыне.[20] По семьже вводять яже о Ганимидине. О царю, человекомъ подоблятися сиимъ всимъ и быти прелюбодейцемь, и ко мужескому полу бесование, и иныхъ злых делъ делателемь по подобьствию бога ихъ. Како убо довлити богу быти прелюбодеяннику и къ мужескому полу похотника ли отцьубийца?
Съ сими же Ифестона некоего приводять бога, держаща млатъ и клеще и кующу пище раде. Убо требует ли богъ, иже не подобаеть богу си творити ли у человекъ просяща?
Таче Ермия въводять бога суща, желателя и тати, и хыщника, и вълъхва, и сухорука, словесемь толковати, еже не довлеть богу быть таковымь.
Асклипия же въводять бога суща и врача, и строителя былиемь, и помазателя пищи ради, проситель бо бе, последь же поражену ему быти Диемь Дара[21] ради Лакодемонова сына и умрети. Аще Асклипий богъ сый пораженъ не возможе себе помощи, како инемъ помощи можеть?
Арей же въводится богъ сы воиникъ и ревнитель, и желатель скотинамъ и иному пленению, последи же ему прелюбодеяние створившю съ Афродитиею, связану ему были от детищю Еротомь и Ифестом. Како убо богъ бысть желатель и воиникъ, связанъ и прелюбодеиць?
Деониса же воводять бога суща, на нощныя праздникы вводя и учителя пианьствию, и исхытающа искреных своихь женъ, и бесующася, и бегающа. Последи же убиену быти от титанъ. Аще убо Дионисъ от убийства себъ не возмоглъ помощи, нь бесуяся бысть пианица и бегатель, како бысть богъ?
Ираклея же воводять бога суща. Упившюся ему бесоватися и чада своа закалати, таче огнемь съжену быти и умрети. Кака убо богъ бысть пияница и чадоубийц и съженъ, како ли инемъ помощи хощеть, себе помощи не возмогый?
Аполона же въводять бога суща, ревнителя еще же и стрелца и тулъ держаща, овогдаже гудуща и песнотвора, и волхвующа человекомъ мзды ради. Убо проситель есть, якоже не подобаеть богу просителю быти и ревнителю и гудцю.
Артемию же воводять, сестре его сущи, ловящи и лукъ имущи с туломъ, и сей ристати по горамъ единой со псы, яко да уловить елень ли инорогъ. Како убо есть богыни таковая жена и ловителница, рищющи со псы?

Афродитию же глаголють и си богыни сущи, прелюбодеица, овогдаже имяше прелюбодейника Арина, овогдаже Анхисина, овогда же Аданина, егоже искаше, смерть плачющи рачителя своего, иже глаголють, и въ адъ съшедъшю, яко да искупить Адонона от Персефонъ. Виде ли, о царю, вящьща сего безумиа, богыни воводити убийци, прелюбодеици, рыдающи и плачющи?
Адона же воводять бога суща, ловца и злою смертию умрети, уязвена от сына[22] и не могша помощи окаяньствию своему. Како убо человекомъ прилежание сътворити можеть прелюбодейникъ и ловець и злосмертный?
Сия вся и много таковых, много множайша и сквернейша и злейша въведоша еллини, царю, от богъ своихъ, ихъже поистене недостоить глаголати, ни в память приносити. Темь приемше человеци таковыя вины от богъ своихъ творяху всякого безакониа и скверненое зазрение и бесчестие, оскверняюще землю и воздухъ злыми своими деянии.
Егуптяне же безумнейше и неразумнейше сихъ, уродевейше суще языкъ всехъ облазнишася, ибо не доволне быша халдейсти и елиньстей вере и покланянию, нъ еще и неразумныхъ скотинъ въведоша, богы наричаще, земныя бо и водныя, и древа, и зелиа, всякымъ бесовьствиемъ и сквернымъ зазрениемь хужьше всехъ языкъ, сущихъ на земли. Изначала бо вероваху въ Исону, имущи мужа и брата Осерна именемъ, заколена братомъ своимъ Туфоном, и сего ради бегаеть Исида съ Оромъ сыномъ своимъ увидивъ[23] суръстей, исщущи Осирида и горко рыдающи, дондеже възрасте Оръ и уби Туфона. Да не возможе Исиа помощи брату своему ни мужю, ни Осиръ убиемы Туфономъ възможе заступити его, Туфонъ же братоубийца, погубляемъ Оромъ и Исидою, не можеть себе избавити от смерти. Таче таковымъ бытиемъ ведоми суще ти бози от неразумныхъ егуптянъ въменими быша и не о сех еже доволне быша ли прочиихъ веръ язычных и неразумных скотинъ въведоша богы суща, нъ неции от них овцамъ, ини же козломъ, етереи же телцемъ и коркодилу, змии и псу, и влеку, и курицы, и тряпяску, и аспиду, и лукуду, и плейму, и чесновитку, и неразумеша, окаании, о всехь сихъ, яко ничтоже могуть.
Приидемъ убо, о царю, и к июдеомъ, яко да видим, что мыслять о Бозе. Си бо Аврамова ищадиа и Исакова и Яковля,[24] суть пришельствова въ Егупетъ, оттудеже изведе я Богъ “рукою крепкою и мышцею высокою”, Моисеемъ законодавцемъ ихъ и чюдесы многыми и знамениемъ показана имъ свою силу, нъ неразумнеи явишася и непохвалне, и многажды служиша языческу поклонянию и вере, и посланымъ къ нимъ пророкы и праведникы избиша. Таче яко изволе Сынъ Божий прити на землю, негодовавше на нь, предаша и Пилату игемону римьскому, и осудивше, распяша и, не постыдившемъся добродътельствиа его и бесчисленыхъ чюдесъ, ихъ в них сътвори. И погыбоша своимъ безакониемъ, верующе бо и ныне Богу единому Вседержителю, нъ не с разумомъ, Христа бо отметаются Сына Божиа, и суть безаконици. Симь бо егда како приближатися истене мнять, от неяже удалишася. О июдеехъ бо тако есть.
Крестияне же родословять поченъше от господа Иисуса Христа. Сеже Сынъ Божий вышняго исповедаемъ есть, Духомь Святымъ с небесе сшед спасения ради человечьскаго, от Девы святыя рожься без семени же и без истления плоть въсприим и явися человекъ, яко да от многобожныя прелести възвратити человекы, и кончавъ дивнаго своего смотрения и распятиемъ смерть вкуси волею своею смотрениемъ великымъ. По трехъ же днехъ въскресе и на небеса взиде. Егоже слава пришествиа его от самех христианъ нарицаемое евангельское Писание подобаеть ти разумети, царю, аще беседовати хощеши разумети. Се Христосъ 12 имяше ученикъ, си по вознесении его еже на небеса изидоша в начальствие всея вселеныя и научиша величествиа его. Единъ же от нихъ приде в нашю страну повеление проповедаа истины. Темъ еще на службу оправданиемъ проповеданиемь ихъ нарицаются крестияне, паче всехъ языкъ обретше истину. Сведають бо Бога творца и съдетеля, имъже всяческаа быша Сыномъ единочядымъ и Духомъ Святымъ. Иного бога паче сего не чтять, ни кланяются, имеють же заповеди гопода Иисуса Христа въ сердци ихъ написана, тыя храняще, чяють въскресение мертвымъ и жизнь будущаго века. Не имуть прелюбодеяти ни любодеяти, не лжесведительствують, не вжелають чюжаго, чтуть отца и матерь и искрених другъ, праведно судя, елико не хотять себе имъ да будеть, и иному не творять, обидящаа ихъ призывають тешаще и другы себе творять, на добродетельствиа тщаться; кротци суть и милостиви; от всякого счетаниа безаконна и от всея нечистоты въздержаться; вдовици не презрять, сиротамъ скорби не творять; имея неимеющему безь зависти подаваеть. Странна аще узрять, под кровь воводять и радуются о немъ яко о брате истеннемъ, ибо не по плъти их братию нарицають, нъ сердцемъ и душею. Готове суть Христа ради душа своя предложити; повелениа же его твердо хранят, преподобно и праведно живуще, якоже Господь богъ имъ повеле, благодарствующе его въ вся часы о всякой пищи и питии и прочихъ благъ. Поистине убо тъ есть истинный, еликоже ихъ шествують по немъ, руководствуеть въ вечное царствие, обетованую Христомь в будущую жизнь.
И да ведай, царю, яко не о себе сиа глаголю, приклонився въ книгы крестианьскы, обрящеши ничтоже, кроме истино мя глаголюща. Добре убо разуме и сынь твой, поистине научи служити истинному Богу и спастися в будущий векь шествующу ему. Яко велиа бо и чюдна християны глаголемая и творима, ибо не человечьскых глаголъ глаголють, нъ Божиа. Прочии же языце блазнятся и блазнять себе и слушающимъ ихъ, шествующе бо во тме падуть саме, яко пиани суще. Доселе к тебе мое слово, о царю.
Иже поистине разумомъ моимъ изглаголана, сего ради да умолкнуть неразумнии твои премудрии, в пустошь бо глаголють на Господа. Подобаеть бо Бога Творца чтуще и кланяющеся и нетленныхъ его глаголъ внушити, да суда избегше и мукъ, жизни негыблющиа явитеся наследници».
[1] ... из утреняя Ефиопьскыя страны, глаголемыя Индейскыя страны... — В греческом тексте «Повести...» произошло смешение топонимов Эфиопии и Индии. Греческая космография не знала внутренней Эфиопии, но уже в «Географии» Птолемея есть разделение Индии на внутреннюю и внешнюю. У христианских авторов, например у Козьмы Индикоплова, внутренней Индией назывались Эфиопия и Южная Аравия.
[2] ... святый град... — Имеется в виду Иерусалим.
[3] ... бесовьстей прелести... — идолопоклонству.
[4] ... от халдеян... — В древности в Греции халдеями называли вавилонских жрецов, обладавших познаниями в области философии, медицины и особенно астрономии и астрологии.
[5] Въ граде Домосе... — Ошибка переводчика: в греческом тексте ἐν πόλει δὲ ὅμως ἰδιαξούση (в городе же особом) он два слова δὲ ὅμως (же) принял за название города Домоса.
[6] ... преподобника... — Ошибка переписчика. В протографе, видимо, было «проповедника» (греч. κήρυξ — глашатай).
[7] Четыре же аспиды еже о прегрешеных и безместныхъ стухый... — В древнегреческой натурфилософии четыре стихии, или элемента (στοιχεῖον) — первовещества природы, из которых состоит также и человеческое тело: вода, огонь, воздух и земля.
[8] ... увиде... — Ошибка переписчика. В протографе, видимо, было «уведе» (греч. ἔγνω — знать).
[9] ... начялствие... тме века сего... — Ср. Ефес. 6, 12.
[10] ... в землю тмы... житиа человечьскаго... — Иов. 10, 22.
[11] ... учителей видящимъ... — Видимо, ошибка переводчика. В греческом тексте — «свидетелей и посвященных» (ἐποπταῖς καὶ μυσταῖς).
[12] ... якоже Валамль оселъ... — Имеется в виду ослица пророка Валаама, которая, как рассказывается в библейской Книге Чисел, остановилась, увидев перед собой ангела, и, когда Валаам трижды ударил ее, чтобы заставить двинуться, заговорила человеческим языком (Чис. 22, 21—35).
[13] ... честити тварь паче створившаго ихъ... — Ср. Римл. 1, 25.
[14] ... от изображениа... — Неточный перевод греческого слова ἐκτυπώματα, которое было воспринято переводчиком как два слова: предлог ἐκ (от, из) и существительное τυπώματα (образы, отпечатки).
[15] ... именуеть... — Ошибка переписчика. В греческом тексте: «изменяет» (ἀλλοιοῖ).
[16] ... ypезaти истеса своя... — Неточный перевод. В греческом тексте: «Зевс отрезал у него детородный член...» (τὸν Δία κόψαι αὐτοῦ τὰ ἀνάγκαια). Переводчик, видимо, имя Зевса (Δία) принял за прилагательное «собственный».
[17] ... тимение... — грязь. — Так переводчик понял греч. слово Τάρταρος — пропасть, подземное царство.
[18] ... с мертвыми... — Ошибка переписчика. В протографе в соответствии с греческим текстом было «смертными» (θνητάς).
[19] ... Европии... — Начиная с Европы, дочери финикийского царя, похищенной Зевсом, далее перечисляются имена персонажей греческой и египетской мифологий. В переводе эти имена даны в современной транскрипции.
[20] ... богыне... — В греческом тексте — музы.
[21] Дара — Неверное прочтение переводчиком греческого имени Тиндарея (Τυνδάρεον): первую часть имени Τυν — он принял за артикль, а вторую за собственное имя.
[22] ... от сына... — Ошибка переводчика. В греческом тексте: «от кабана» (ὑπὸ τοῦ ὑός). Переводчик спутал два слова: «кабан» (ὕς) и «сын» (υἱός).
[23] ... увидивъ... — Ошибка переводчика. В греческом тексте: «в Библос» (εἰς Βύβλον). Эти два греческих слова переводчик принял за одно, глагол εἰσβλέπω (смотреть).
[24] Си бо Абрамова ищадиа и Исакова и Яковля... — Авраам, Исаак и Иаков — библейские патриархи, родоначальники еврейского народа.



Источник: https:// www soika.pro /dok/ letopisi, hroniki, puteshestvija, dnevniki/ rus samobjitnaja/
Категория: Летописи, хроники, путешествия, дневники | Добавил: сойка-soika (05.04.2022) | Автор: Сойка-Soika W
Просмотров: 11 | Теги: Повесть о Варлааме и Иоасафе (ориги | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar