Язычество восточных славян накануне крещения Руси ( 9)

Поэтому не только сама «первая религиозная реформа», но и ее продуманно «срежиссированный» финал могут быть оце­нены как своего рода языческий пролог крещения Руси.
И еще на одно обстоятельство необходимо обратить внимание, чтобы лучше понять и ощутить происходившее в те переломные годы. Несмотря на внешнюю «жестокость» «изгнания» Перуна на «тот» свет — битье палками, низвержение в воду как мир смер­ти, — не следует забывать, что все эти действия являлись состав­ной частью «проводной» обрядности, а значит не носили характе­ра нарочитого, подчеркнутого унижения Перуна. (Д. С. Лиха­чев, «первой религиозной реформой» специально не занимавший­ся, вместе с тем тонко подметил эту сторону событий 988 г. в Кие­ве: «Поскольку высшее язычество было раздробленным, оно было уничтожено Владимиром довольно мирным путем. Столкнули в во­ду этих идолов, стоявших в Киеве всего несколько лет. О них по­плакали и о них забыли. И заметьте — не порубили, не сожгли. Проводили с почестями: так обветшавшую икону будут класть на воду, доверяя ее реке. И всё. Древние боги ушли (курсив наш.)». В связи с «проводами» киевского идола славянского громовика ранее еще И. Е. Забелин писал: «И до сих пор нена­добную святыню, стружки от гроба, ветхую икону русские люди пускают на воду—пусть не разрушается грешными руками, но доплывет к своему берегу. Можно полагать, что и при этом слу­чае язычниками руководило такое же убеждение в ненадобной святыне.
Наоборот. Следование языческим ритуалам свидетельствует о том, что к Перуну относились не как к «бесу», нечисти, но как к богу; причем достаточно могущественному, чтобы даже отгородить Русь от его силы печенежскими степями и Днепровскими порогами, за которые сознательно был препровожден киевский кумир Перуна по личному приказу, подчеркнем это, уже ставше­го христианином великого князя.
Сама организация «проводов — похорон» Перуна психологиче­ски и сакрально была возможна лишь при условии, что не утрати­лась вера в реальную мощь, действенную силу этого языческого бо­га. «Проводные» обряды по отношению к куску дерева, каковыми являлись киевский и новгородский кумиры Перуна с точки зренйя христианской религии, — бессмыслица, абсурдная избыточность, но они вполне уместны по отношению к изваяниям пусть ставшего нежелательным, но сохранившего божественное могущество «пер­вого» небожителя.
Нельзя не считаться и с настойчивыми указаниями на то, что именно великий князь Владимир был инициатором и руководите­лем, прямым (Киев) или косвенным (Новгород), «изгнания—по­хорон» идолов Перуна; Думаем, вполне правомерно поставить во­прос: не содержится ли в летописных рассказах о финале «первой религиозной реформы» косвенное указание на то, что новообра­щенный христианин, Владимир, накануне крещения Руси еще и сам не утратил веры в божественную сущность языческого Перу­на? Исключать такую возможность, с нашей точки зрения, нель­зя. Ведь в почитании великокняжеско-дружинного бога-покро­вителя он был, наверняка, воспитан; с верой в могущество Перуна прожил годы; несколько лет насаждал на Руси культ небесного громовика в качестве общегосударственного. Если это так, то дан­ное обстоятельство позволяет лучше воспринять глубину того ми­ровоззренческого и психологического перелома, который пережи­вали на рубеже 980-990-х годов и население Руси, и глава Древне­русского государства.
Своеобразным эпилогом «первой религиозной реформы» можно считать глубоко символичный акт — возведение церкви св. Васи­лия на месте киевского капища. В ПВЛ под 980 г., после повест­вования о создании великим князем кумирни в столице и жертво­приношениях там, говорится: «Но преблагий Богь не хотя смерти гр’Ьшникомъ, на томъ холм'Ё (где находилось созданное Владими­ром мольбище. — М. В.) нын'Ь церкви стоить, святаго Василия есть, якоже посл'Ьди скажемъ». Действительно, летописец возвращается к этой теме в статье под 988 г.: Владимир после крещения киевлян «повел'Ь рубити церкви и поставляти по м'Ьс- томъ, иде же стояху кумири. И постави церковь святаго Васи­лья на холмЬ, иде же стояше кумиръ Перунъ и прочий, иде же творяху потребу князь и людье»
Подобного рода практика, необходимо отметить, являлась дос­таточно традиционной при христианизации, в частности средне­вековой Европы. Скажем, «папа Григорий I (или Великий; около 540-604; римский папа с 590 г.; последний из четырех западных «отцов церкви», признан святым и восточной церко­вью рекомендуя архиепископу Кентерберийскому Меллитусу осуществлять крещение англосаксов постепенно и не пы­таться сразу порвать все их связи с язычеством, советовал, в частно­сти, не уничтожать старые святилища, а разрушать, лишь идолов; опрыскав капище святой водой, в них можно поставить алтари и положить мощи святых. Ведь в привычных и знакомых местах язычникам легче было бы перейти к новой вере»
В 1387 г., во время крещения языческих насельников собствен­но Литвы, польский король, и великий князь литовский Владислав (Ягелло, Ягайло) «велел натлазах у варваров в городе Вильне пога­сить огонь, почитавшийся священным, разрушить храм и алтарь, где приносились жертвы; леса — срубить, а змей — умертвить („ли­товцы искони почитали, как божества, огонь, лес, ужей, змей, осо­бенно огонь, который непрерывно поддерживался подкладывавшим дрова жрецом...). Хотя варвары и оплакивали истреб­ление своих ложных богов, но не осмеливались даже роптать против короля...». После этого «король Владислав основал в Вильне ка­федральную церковь имени св. Станислава, патрона Польши, а глав­ный алтарь ее поставил на том месте, где прежде горел огонь, ложно считавшийся вечным, чтобы языческое заблуждение ста­ло всем очевидным»
Что касается непосредственно древнерусского материала, то ограничимся только двумя примерами.
В 1877 г. священником А. Лебедевым впервые полностью было опубликовано «Сказание о построении града Ярославля». По мне­нию Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова, хотя текст его подвергся позднейшей редакторской обработке,, но основа «Сказания» восхо­дит к одному, или нескольким старинным древнерусским письмен­ным источникам и устным легендам
«Сказание» повествует о том, что «по некоем времени, егда восприя сии человеци христианскую веру, ненавистник всякого добра диавол, не хотя зрети веры сия в людех, чини им мнозии страхования на месте, идеже некогда стояще Волос: ту и сопели и гусли и пение многажды раздавашеся и плесание некое ви­димо бываше; скотии же, егда на месте сем хождаху, необычно худобе и недугу предавашеся. И о сем человеци сии велие скорбя, поведа пресвитеру бывающая, и молвиша, яко вся сия напасть бысть гнев Волоса, яко сей претворися в злаго духа, да он сокру­шит людии, скотие их, како сокрушиша его и кереметь (капище, мольбище.)... И пресвитер... совет сотвори, да просят сии человеци князя и епископа на месте, идеже стоя керемерь, по­строить ту храм во имя святого Власия, епископа Севастийского, яко сей угодник Божий вельми силен своим ходатайством к Богу разорити наветы диавола и сохранити скотия людей христиан­ских. И тако людии сии моли Князя, да повелит построити храм, а Князь моли епископа дати благословение построити церковь древяну во имя священномученика Власия. И, о великое чудо! егда освяти храм, бес преста страхования творити и скотия на пажити сокрушати, и за сие зримое чудо людии восхвалиша Бо­га... и благодариша его угодника св. Власия чудотворца.
Тако... создася сия церковь великаго угодника Божия Власия, епископа Севастийского».
Второй пример, содержащийся в опубликованном А. П. Щапо­вым тексте о событиях, происшедших при крещении жителей Белоозера
Аналогичные по сути своей акции проводились в России и в начале XVIII в., при распространении христианства среди «ино­родцев» Сибири. Указом 1710 г. митрополиту Сибирскому Фило­фею (Лещинскому) предписывалось «ехать вниз великой реки Оби вниз до Березова и далей, и где найдут по юртам остяцким (остя­ки— устаревшее наименование хантов. — М. В.) их прелестные мнимые боги шайтаны, тех огнем палить и рубить, капища их разорить, а вместо тех капищ часовню строить и святые иконы поставляти, их остяков приводить ко крещению».
Таким образом, возведение в Киеве на месте языческого ка­пища церкви св. Василия зримым и семантически внятным для современников образом овеществляло идеологический поворот, происшедший в стране: на месте языческой Руси как бы в бук­вальном смысле, физически вставала христианская держава.
Символичен был и сам выбор святого, в честь которого воз­двигли сей храм. Имя Василий являлось крестным именем князя Владимира, и, следовательно, св. Василий был его небесным по­кровителем. Таким образом, символика возведения на месте ки­евского языческого капища христианской церкви в глазах со­временников и потомков удваивалась, знаменуя и личную роль великого князя Владимира Святославича в отказе от язычества и крещении Руси.

Приложение.
Анты и словене:
этногенетические и раннеэтноисторические процессы в славяноязычном мире в первой половине — середине, I тысячелетия н. э.
Как было отмечено в первой главе, проблемы этногонии сла­вянства и его ранней этнической истории являлись, остаются и еще, вероятно, долго будут сохраняться в качестве наиболее слож­ных, и остро дискуссионных в мировой палеославистике. Обуслов­ливается подобная ситуация целым рядом взаимосвязанных об­стоятельств, в числе которых укажем следующие: . .
— разнохарактерность, фрагментарность и объективная не­полнота привлекаемых для решения этих проблем имеющихся в распоряжении ученых источников, с одной стороны, и тем, что они, продолжают пополняться (сегодня в первую очередь за счет археологии, но и языкознания, культурологии и т. д.), что, в свою очередь, влечет корректировку или пересмотр существующих кон­цепций, а также,возникновение новых — с другой;
несмотря на многочисленные попытки комплексного подхо­да к славянской этногенетической проблематике и ее синтезного анализа, призывы к ним, каждая из наук отталкивается в первую очередь от своего материала— уже хотя бы в силу, преимущест­венной научной специализации своих представителей, — что не­избежно обедняет предмет знания, еще более удаляя его от и без того непростого для изучения объекта знания
большое количество накопившихся за многие десятилетия разработки проблематики своего рода «историографической руды», которую исследователь должен тщательно просеять, и не без по­терь для собственного нетривиального подхода (если таковой име­ется), а также, и особенно, многочисленных устоявшихся «об
щих мнений», приобретших самодавлеющий инерционный ха­рактер, ставших как бы научными архетипами, сама способность которых быть фундаментом возводимых на их основе научных конструкций «выносится за скобки», не обсуждается и не ста­вится под сомнение, что далеко не всегда верно и почти всегда малопродуктивно.
В настоящем Приложении мы стремимся заново, в первую оче­редь с точки зрения этнологии, обсудить проблему соотношения двух образований первой половины — середины I тыс. н. э. — сло- вен и антов, с особенностями истории формирования последнего из которых, как говорилось в-первой главе, следует связывать восприятие юго-восточной частью славяноязычного мира божеств Хорса и Семаргла.
Но прежде позволим себе напомнить некоторые важные для по­следующего изложения ключевые положения, достаточно прочно (насколько это возможно для сравнительно молодой для отечест­венной науки отрасли знания) вошедшие в общую теорию этноса: этнос — это исторически сложившаяся на определенной тер­ритории устойчивая, межпоколенная, выходящая за рамки круга лиц, непосредственно общающихся друг с другом, совокупность людей; обладающих общим этническим самосознанием, т. е. кол­лективной этнической самоидентификацией;
этническое самосознание возникает под воздействием ряда эт­нообразующих факторов, важнейшими из которых являются: срав­нительно стабильные общие черты культуры; наличие языка обще­ния (близких языков, диалектного континуума); общая территория расселения; представление о единстве происхождения и др.;
этническое самосознание, будучи в конечном счете производ­ным от этноформирующих факторов, т. е. явлением вторичным, по­сле своего возникновения приобретает во многом самодовлеющий характер, продолжая поддерживать существование этноса и в слу­чае ослабления действия (вплоть до исчезновения) отдельных этнофорных факторов, в целом же этническое самосознание является ядром этничности;
компонентами этнического самосознания, т.е. фиксируемыми на субъективном уровне членами данного этноса и объединяю­щими его в единствство «мы», но отграничивающими от иных эт­носов («они»), выступают: представление о наличии общей культу­ры с особым акцентом на ее этнодифференцирующие моменты; представление о единстве происхождения, родственной связи всех членов «нашего» этноса (по емкому, на наш взгляд, определению С. А. Арутюнова, этничность — это осознание групповой культурно-генетической идентичности); одним из важнейших признаков возникновения этнического самосознания, его внешним маркером выступает общее самоназвание (аутоэтноним); появление этниче­ского самосознания знаменует завершение процесса этногенеза (эт- ногонии), т. е. формирования этноса, и начало его собственно этни­ческой истории.
Первый из вопросов, который мы далее будем рассматривать, —- это проблема хронологии возникновения метаэтноса (т.е. этниче­ского образования, охватывающего несколько более дробных этни­ческих (этносоциальных) общностей, но объединяющего их через общее этническое самосознания и общее Самоназвание) с аутоэт­нонимом словене.
В письменных Источниках словене’ (в грекоязычной передаче этнонима склавины) впервые упоминаются для времени око­ло 512г., когда, согласно «Готской войне» Прокопия Кесарийского, византийского писателя, активного политического и военного дея­теля в 527-540 гг., Часть германцев герулов, двигаясь в направле­нии от Дуная на север, прошла «поочередно все племена склавинов». Время около 512 г., таким образом, условно может счи­таться Ъейтпив роз! циет поп существования метаэтноса со сло­жившимся Самосознанием, индикатором чего выступает аутоэтно­ним словене. Но ответа на вопрос: когда это самосознание сложи­лось? имеющиеся Письменные Источники не содержат.
«Этническое самосознание, — писал М. В. Крюков, —‘ всегда строится на контраверзе „мы— они“. Но характер этого проти­вопоставления существенно различен на разных этапах развития общества. Представляется, что для самосознания этнической общ­ности доклассового общества характерен признак попарного проти­вопоставления. Каждая общность осознает свое отличие от дру­гих, себе подобных..., еще не наделяя всю их совокупность каки­ми-либо общими признаками...». Общее название для «они» воз­никает «одновременно с появлением общего самоназвания для „нашей" этнической общности, типологически уже не аналогич­ной племени». Такой уровень этнического самосознания, по мне­нию М. В. Крюкова, «соответствует этапу разложения родо-пле­менной структуры и вызреванию предпосылок классового общества». О возникновении единого славянского этноса «не позже, чем накануне переходного этапа к сложению раннеклассового общества», писал Ю. М. Лесман.
Применительно к словенской метаэтнической общности подоб­ное парное противопоставление всей совокупности «мы» (словене, т.е. «ясно говорящие, владеющие словом, истинной речью») всей совокупности «они» (немцы, т.е. «говорящие непонятно» или «не говорящие») выражено более чем отчетливо, что влечет за собой соответствующие выводы о стадиальном (и косвенно — хронологи­ческом) периоде сложения словенской семьи племен.        .
Поэтому следует полагать, что многочисленные в прошлом и не оставляемые доныне попытки возвести этноним словене к тому или иному топониму, связать с лексемой «слава» и подобными, полностью исчерпали себя. С точки зрения этнологии и этничегской ономастики этнонимическая пара словене — немцы абсолют- , но прозрачна и закономерна, являя собой частный случай широко распространенного у народов мира раннего типа этнонимов, осно­ванных на контраверзе «люди, настоящие люди» («мы») —«ущерб­ные, неполноценные люди» («они», «чужие»). Отсюда, в частно­сти, для суждения о наличии словенского этнического самосозна­ния в принципе было бы, достаточно обнаружить в источниках фиксацию даже не этнонима словене, а другого члена этнонимиче-. ской пары — немцы
Итак, о существовании словенского метаэтноса мы можем твердо говорить только с VI в., когда этноним зооёпе надежно фиксирует­ся современными событиям того времени письменными источника­ми. Принтом методологически важно, что племена этого метаэтноса, по крайней мере на Дунае, находились на предклассовой стадии развития, на этапе так называемой военной демократии. Все по­пытки ученых обнаружить этнос словене в предшествующие эпохи, настойчивые и уже буквально многовековые, где-то на пространст­вах Центральной и Восточной Европы не дали убедительных пози­тивных результатов. Дело здесь, как мы считаем, заключается не просто в том, что античные авторы были плохо знакомы с эт­ническими картиной и номенклатурой далеких и потому для них «темных» окраин Европы, где «скрыто» проживали зооёпе. На наш взгляд, бесплодность означенных попыток является следстви­ем иной,. фундаментальной причины — отсутствия данного этни­ческого образования и его возникновения сравнительно незадолго до начала VI ст.
В последние годы это положение все тверже входит в историо­графию. Например, Ю. М. Лесман считал, что процесс славянско­го этногенеза протекал в III-IV вв., а в V в. произошло появле­ние нового, славянского этноса — носителя пражской археологи­ческой культуры; «кельты, германцы, славяне, — писал Г.С. Ле­бедев, — вот выражение ритмики этнического процесса, раз в пол­тысячи лет создававшего в. Европе новые, кристаллизованные этни­ческие образования (ключевым для завершения этногенеза германцев он полагал время около рубежа н.э., этногенеза кельтов— V в. до н.э.)»; по мнению Д.А.Мачинского, славяне «вступают в период кристаллизации своего этносознания» в конце V — первой трети VI в; В.Д. Баран полагал; что «разгром готов гуннами,и последующие славяно-готские войны; можно считать началом воз­никновения в Юго-Восточной Европе новой этнокультурной... общности, в которой ведущую роль играли славяне»; «отсутст­вие фиксации самоназвания славян вплоть до VI в. н.э., — отме­чал Ф. В. Шелов-Коведяев, — может указывать на относительно позднее сложение этноса».
Подобная позиция, однако; вызвала несогласие со стороны И. П. Русановой. «По мнению сторонников одного направления (в изучении славянских древностей писала она, — сла­вянская общность — очень позднее образование, сложившееся лишь в середине I тысячелетия н. э., подтверждением чего они счи­тают появление наименования „славяне" лишь в VI в. н. э. При таком представлении оказывается, что славянская общность сло­жилась необыкновенно быстро, создала сразу же довольно проч­ную и своеобразную культуру и распространилась на огромную территорию... Столь быстрое сложение огромной этнической общ-
ности, выступившей в середине I тысячелетия н. э. уже в сформи­ровавшемся виде, кажется неправдоподобным». Сама И. П. Русано­ва придерживалась той точки зрения, согласно которой «славян­ская этническая общность складывалась постепенно на протяже­нии длительного времени. Если в V-VIIвв. славяне не только име­ли общий язык и вполне самобытную культуру, распространенную на огромной территории, но были уже при этом разделены на не­сколько групп со своими этнографическими особенностями, то во всяком случае к рубежу нашей эры их предки должны были пред­ставлять собой группу родственных племен, обладающих вполне определенными самобытными чертами».                                                                                                   '
С последним процитированным положением И. П. Русановой не согласиться нельзя. Но о славянской общности какого порядка.может идти речь применительно к рубежу нашей эры Данную общ­ность, на наш взгляд, можно определять самое большее как линг­вокультурную и рассматривать в качестве лишь (мета)этнической потенции. Говорить же о ее словенском этническом характере воз­можным не представляется. Во-первых, для этого необходимо дока­зать наличие у насельников данной общности сформировавшегося единого этнического самосознания и его маркера — самоназвания эооёпе, что невозможно. Во-вторых, вступает в силу рассмотрен­ный выше аргумент о необходимом достижении общностью оп­ределенной ступени социального развития, о чем применительно к рубежу эр говорить рано.
Сравнительно же быстрое сложение именно этнических общно­стей, при наличии, безусловно, столетиями вызревавших культур­ных, языковых и иных предпосылок, не является чем-либо «не­правдоподобным», но, наоборот, достаточно типично. Например, древнекитайская этническая общность с оформившимся самосозна­нием и самоназванием хуася сформировалась относительно быстро в VII-VI вв. до н. э., во многом под влиянием внешнего стимула — вторжения и последующего господства на Среднекитайской равнине кочевников ди; есть основания полагать, что процесс формирования общеэллинского самосознания и распространения этнонима эллин на всех жителей Древней Греции относится к VII в. дон.э.19. И в том, и в другом случае, следовательно, процесс этнической консо­лидации протекал по историческим меркам весьма быстро. В общем же плане, минимальный временной интервал, лежащий между за­вершением этапа этногонии и переходом к собственно этнической ис­тории, по некоторым подсчетам, мог составлять всего 80-100 лет.
Второй аспект, на котором необходимо остановиться, — это ком­плекс вопросов, связанных с общностью, известной по источникам как анты. И важнейшие из них для нас — что собой представляла эта общность, каков был ее характер. Конкретно проблема может быть сформулирована следующим образом: являлись ли анты ча­стью метаэтноса с самоназванием зоиёпе, обладая соответствую­щим самосознанием, но в силу ряда исторических обстоятельств вы­деляясь из массы словенских племен, например в качестве субэтно­са (члены субэтноса осознают групповые особенности тех или иных элементов своей культуры, обладают самосознанием этниче­ского порядка и самоназванием, однако одновременно полагают се­бя частью основного этнического подразделения), или «проблема антов» должна решаться иным образом.
Устоявшееся «общее мнение» безоговорочно отвечает на этот вопрос в пользу первой точки зрения. И резоны тому, казалось бы, имеются.  
Во-первых, и анты, и словене, как о том свидетельствуют пись­менные источники VI в., говорили на одном языке, имели очень близкую материальную и духовную культуру (по информации, со­держащейся у Прокопия Кесарийского, у склавинов и антов одинаковы типы поселения, характер ведения хозяйства, религиозные верования, одежда, образ жизни и нравы, формы управления, способы ведения войны; согласно «Стратегикону» ви­зантийского полководца Маврикия, в 582-602 гг. занимавшего императорский престол, «племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам»). Кроме того, носители Пень­ковской (антской) археологической культуры, в ходе расселения ее носителей с основной территории, приняли деятельное участие в формировании безусловно этнически словенского населения в са­мых различных районах Европы.
Во-вторых, над исследовательским восприятием проблемы дов­леет, укрепляя «общее мнение»; то; что можно назвать «фактором языка»: коль скоро анты говорили по-славянски, то значит они бы­ли славянами, подразумевая под последними этнос. В результате на уровне «обыденного» научного сознания имеет место смешение глоттологического и этнологического аспектов проблемы, тесно, конечно, связанных, но далеко не равнозначных. То же обстоятельст­во дополнительно порождает ложную терминологическую и семан­тическую аллюзию — славянский язык  анты славяноязычны  анты — этнические славяне, — опасность которой уже отмечалась. Чтобы избежать подобного рода терминологических колли­зий, в Приложении под словенами, этническими словенами мы специально подразумеваем ту часть славяноязычного мира, у кото­рой завершился процесс этногенеза, сложилась этническая само­идентификация, венчаемая аутоэтнонимом зоиёпе.
Эти соображения подкрепляются, в-третьих, еще одним, нося­щим, впрочем, более психолого-научный, чем фактологический, ха­рактер: славянский метаэтнос существовал и существует посегодня (пусть и в редуцированном виде), анты же, «мелькнув» в источни­ках для конца IV в. изначала VI— начала VII в., затем бесследно исчезают и из них, и с исторической сцены вообще. Отсюда следует 1 кажущийся очевидным вывод — анты являлись только «эпизодом» ранней истории словен, первоначально в силу ряда конкретно-исто­рических причин выделившись из общей массы словенского мета­этноса, а затем в ней же растворившись.
На своего, рода «заднем плане» указанных соображений, в-чет­вертых, зачастую молчаливо предполагается, а иногда и открыто постулируется ключевое — метаэтническая общность с, самона­званием зоиёпе возникла задолго до фиксации этого этнонима в письменных источниках, поэтому анты, о существовании кото­рых можно говорить в лучшем случае с IV в., моложе ее, а значит являются соподчиненной частью словенского метаэтнического образования. Таким образом, постулируется как бы «первородст­во» этноса зоиёпе по отношению к антам.
И все же исследователи, основательно соприкасавшиеся с про­блемой антов, ощущали ее «неудобство», ее «выпадение» из «строй­ной картины» ранней истории этнических словен.
В. Д. Королюк, Г. Г. Литаврин, Б. Н. Флоря, авторы первой главы монографии «Развитие этнического самосознания славянских наро­дов в эпоху раннего средневековья», указывали, что анты — это «группировка славян», сформировавшаяся на территории, ранее занятой иранцами, оказавшими на них влияние (в этой связи они отмечали в том числе то, что «весьма существенно также заимст­вование восточными славянами у иранцев традиций почитания ря­да иранских богов»). «Учитывая все это, — писали ученые далее, — можно высказать предположение, что эти процессы (взаимодейст­вия с иранцами.) привели к возникновению у группировки славян — антов — известных особенностей системы верований, обычаев, быта и т.п., отличавших их от-всех остальных славян. Возможно, на этой основе и наметилось первоначально определен­ное обособление антов как особой этнополитической организации (племенного союза) от общей совокупности славянского этноса.
Обособление антов в связи с расселением славян на новой тер­ритории следует расценивать как первое проявление тенденции к распаду этнополитической общности славян... Возможно, однако, что объединения „склавинов" и антов не воспринимались писав­шими о них авторами VI в. как две разные этнические общности (отметим, следовательно, что сама мысль о том, что анты — это этнос, отличный от словен, авторам не чужда.)».
Приведя соответствующие сведения Иордана и Прокопия Кеса­рийского об «общем корне» словен и антов (см. далее), исследовате­ли резюмировали: «Иными словами, Иордан и Прокопий видели различие между славянами и антами лишь в том, что они принад­лежали к разным военно-политическим объединениям, т.е. это от­личие было не собственно этническим, а этносоциальным и обу­словливалось подданством двух нередко враждующих племенных союзов».
Последнее замечание авторов представляется нам весьма симп­томатичным. Стоя на позициях «общего мнения» об антах как час­ти этнических словен, в нем они вместе с тем фактически уравни­вают и тех, и других. В этом случаепринимаемое авторами рршю соттишв йбсЪогшп вступило в. противоречие с определеннейшими свидетельствами письменных источников, которые всегда. четко разграничивают словен и антов и никогда их не смешивают. При этом, конечно, словене VI ст. ни в коей мере не могут быть охарак­теризованы как «племенной союз», единое «военно-политическое объединение»; ибо являлись метаэтнолингвистическим образовани­ем, состоявшим из массы племен и их союзов, зачастую времен­ных. Но в таком случае данную характеристику следовало бы от­носить и к антам. Некоторая интенция к этому в приведенном тек­сте просматривается (см. также далее), но реализовать ее, видимо, помешали инерция и давление все того же «общего мнения».
Продолжая антскую тематику, авторы писали: «Есть основа­ния говорить и об определенных-тенденциях к консолидации славянского этноса, которые проявились, как полагает В. Д. Королюк, в исчезновении этнонима „анты” и распространении в VII в. названия „славяне” на представителей славянского этноса на всей территории славянского мира»
Вполне очевидна недостаточная согласованность этих положе­ний друг с другом. Если анты являлись частью словенского этноса в VI в., то нет оснований писать о консолидации последнего в VII ст. Если же в этом столетии произошла консолидация и этно­ним словене, а значит и словенское этническое самосознание, рас­пространились на антов, то неизбежно следует заключить, что ра­нее анты словенами в этническом смысле не являлись.
Критически оценил приведенное суждение В. Д. Королюка и О. Н. Трубачев, писавший: «В принципе случайный факт последнего упоминания племенного имени антов в первых годах VII в. ,н. э. еще не дает никаких оснований для того, чтобы датировать точно этим временем... не только распространение имени склавен (сла­вян) на всех славян, но и „консолидацию” славянского этноса»
Как отмечалось в первой главе; проблеме антов-«пеньковцев» су­щественное внимание уделил В. В. Седов. Антов VI-VII вв. ученый охарактеризовал как «племенное образование». Однако, повто­рим, не требует развернутых доказательств положение, согласно ко­торому анты этого времени не являли собой некоего «племенного образования» или устойчивого «союза племен», сами состоя в потестарно-политическом отношении из отдельных племенных единиц и их нередко недолговременных объединений-союзов. Да и очевидно, что если полагать насельников Пеньковской культуры, простиравшейся в своей основной части на обширной территории от Прута до верховьев Северского Донца;'антов, «племенным образова­нием», т.е. своего рода «суперсоюзом племен», который должен был, соответственно, иметь единый центр («столицу»), единый ор­ган (органы) управления, продолжительную стабильность функцио­нирования в качестве политического единства и т.д., то последова­тельно необходимо заключить, что перед нами — «образование», стоявшее на пороге государственности. Думаем, что, столь далеко в оценке социальной продвинутости антского общества сегодня едва ли пойдет кто-либо из ответственных исследователей.                         ;
Как кажется, неадекватность характеристики антов в качестве «племенного образования» ощущал и В. В. Седов, когда писал (выде­ление в цитате наше): «Согласно Прокопию Кесарийскому, анты, как и остальные славяне, пользовались одним языком, у них был одинаковый быт, общие обычаи и верования, а ранее они называ­лись одним именем. Вместе с тем из письменных известий очевид­но, что анты выделялись какими-то этнографическими особенно­стями — они называются наравне с такими этническими груп­пами того времени, как гунны, утигуры, мидяне (для этой эпохи явный анахронизм. Прокопий Кесарийский в «Тайной истории» (XI. 11) действительно упоминает мидийцев (мидян), обитавших в северо-западной части современного Ирана и создавших в древности обширную державу со столицей в Эктабане, в 550/549 г. дон.э. за­воеванную персами государства Ахеменидов, в одном ряду с сараци­нами (арабами), склавинами и антами, но в пассаже данный этно­ним использован для обозначения персов вообще. — М.В.) и др. Византийцы каким-то образом отличали анта от славянина даже среди наемников империи». Определенное недоумение В.В.Седо­ва снимается, если встать на ту точку зрения, согласно которой ран­несредневековые авторы, куда лучше (хотя далеко не идеально), чем современные исследователи, знавшие реалии своей эпохи, отъ­единяли антов и словен не просто «каким-то образом» и не просто в силу их «этнографических особенностей» (хотя и особенности, на­верняка, имелись).
Так что же все-таки представляли собой анты: «группировку славян»; «субэтнос», «союз племен», «племенное образование», «военно-политическое объединение» и т. п. или нечто иное?
Рассмотрение проблемы начнем с вопроса о «первородстве» этни­ческой общности с самоназванием словене ио отношению к антам.
Теория этноса, признавая тот факт, что в очень многих случаях язык выступает в качестве одного из важнейших этногенных фак­торов, вместе с тем не ставит знак равенства между языком и этно­сом, между людьми как носителями того или иного языка (и ши­ре— культуры) й людьми как носителями того или иного этниче­ского самосознания (скажем, современные сербы, хорваты и бос­нийские мусульмане говорят на легко взаимопснимаемых близко­родственных языках (диалектах), но это разные этносы; китайцы севера и юга страны при встрече не поймут друг друга, но они сознают себя членами единого этноса хань). Поэтому славяноязычие антов не может служить аргументом в пользу их принадлежности к этническим словенам.
Следует, далее, констатировать, что на историческую сцену словене и анты в массовом порядке вступают практически од­новременно.                                       
Наиболее ранние памятники пражско-корчакской археологи­ческой культуры, носителями которой основательно, считаются этнические словене, датируются сегодня V в. Однако датировка ранних памятников Пеньковской культуры, культуры раннесред-. невековых антов, аналогична. Для нас крайне важно также и то, что при всей разности «славянских» этногонических гипотез и теорий археологи не считают одну из этих культур ответвлением, дериватом другой.
На страницах письменных источников словене и анты появля­ются в первой половине VI в. также практически одновременно, но выступают всегда раздельно, как две самостоятельные силы и никогда не смешиваются; ни один источник при этом не указы­вает на антов как на часть этнических словен, что является очень серьезным аргументом ех зИепНо. Византийские авторы VI в., например, довольно неплохо знали и .тех, и других и, кроме того, интересовались антами и «склавинами» не в кабинетно-познава­тельных целях, а руководствуясь в первую очередь вполне прагма­тическими мотивами, с точки зрения внешней политики империи и пограничной для нее опасности. И если бы анты были частью «склавинов», то они, надо полагать, отметили бы.этот факт, ибо его следовало сугубо учитывать в отношениях Византии с этой, ча­стью «мира варваров».
Единственным текстом, который мог бы быть истолкован как указание на соподчиненное положение антов по отношению к сло­венам, является следующий пассаж из труда историка VI ст. Иор­дана «О происхождении и деяниях гетов» («Гетика») (35): рассказав о местах расселения «славинов», Иордан замечает: «Анты же, са­мые могущественные из них (выделено нами.)  там, где Понтийское море делает дугу, простираются от Данастра вплоть до Данапра». Однако новей­шие интерпретаторы данного фрагмента, Л. А. Гиндин и Ф. В. Ше- лов-Коведяев, полагали, что «семантика 13, еа, 1(1 как указывающего на непосредственно предшествующий ему объект и превосходной степени сравнения прилагательного как очень высокой степени качества делает по меньшей-мере равноправным перевод „которые намного могущественнее их (склавинов)“. В этом вариан­те привлекает также и то, что он не требует никаких специальных дополнений и толкований и внутренне непротиворечив»?9.
Как видим, ни материальные (археологические), ни письмен­ные источники не только не содержат оснований для суждения о «первородстве» этнических словен перед антами, но со всей определенностью свидетельствуют об их равнозначности и равно­ценности, независимом функционировании для V-VI вв.
Более того, если до начала VI в. об этнических словенах мы ниче­го достоверно не знаем, то ситуация с антами иная: термин этот фиксируется в «Гетике» Иордана для конца IV ст. Нередко выска­зывались и высказываются мнения, согласно которым «об этнолинг­вистической принадлежности антов IV в. нельзя сказать ничего оп­ределенного», что анты IV в. — не славофоны, а иранцы, и т.п. Основой для подобных как «осторожных», так и «радикальных» су­ждений служит,,во-первых, вероятно, то, что сам этноним анты, яв­но не славянский по происхождению, что, впрочем, «само по себе... мало что значит» (о месте этнического имени анты, в контексте ранней этнической ономастики славяноязычного населения). Во-вторых, у нас действительно считанные факты, чтобы судить о «лингво-этнографическом лице» антов IV в. Однако если к ним подойти с должной осторожностью, но без гиперкритицизма, то и они позволяют сделать достаточно веро­ятностные выводы.  .
Иордан повествует об остроготско-антской войне кон­ца IV в., в которой «король» Винитарий победил антов «и короля их по имени Боз (ге^ешцие еогиш Вог попппе) с сыновьями и 70 знат­ными людьми распял, чтобы трупы повешенных удваивали страх покоренных». Несмотря на малую длину лексического фрагмента Вог и неоднократные сомнения, все же пока наиболее приемле­мым объяснением остается то, которое усматривает здесь глоссу, где гех калькирует праслав. (ср. в «Истории» Феофилакта Симокатты, написанной, наиболее ве­роятно,- в конце 620-х годов, замечание о славянском вожде Мусо- кии, называемом «на языке варваров риксом» (VI.9.1); ранее «риксами» же названы словенские и антские вожди в «Стратеги- коне» Маврикия.
А. Н. Анфертьев, новейший комментатор «славянских» фраг­ментов «Гетики»;' полагал, что все сопоставления лексемы Вог со славянскими языковыми фактами (в том числе от *оосъ) «неправдоподобны не только с точки зрения вокализма/но и из общих соображений». Не беремся судить о вокализме, хотя су­ществуют и другие, достаточно авторитетные суждения, не про­сматривающие в этом случае глоттологических трудностей, но не видим ни одного «общего соображения», запрещающего гипотезу о по крайней мере присутствии среди антов того времени славя­ноговорящих насельников.
Здесь нами усматриваются затруднения иного рода. Даже при принятии славянской лингвистической интерпретации данного лек­сического факта, он не может считаться решающим для категори­ческих заключений о языке антов (или их части), ибо его возможно трактовать не только как фиксацию присутствия славофонов среди антов того времени, но и как всего лишь отражение имевших место контактов не славяноговорящих антов (например, иранцев) со сла- вофонами. Напомним в.этой связи, что в трактате «Об управлении империей» Константина Багрянородного, в главе, рассказывающей о происхождении «турок» (венгров) и основанной на собственно мадьярских преданиях, их первый предводитель, Леведий, статусно охарактеризован славянским словом «воевода».
В том же известии Иордана о готско-антском конфликте привле­кает внимание имя предводителя, «короля» готов — УшпИкапиз. Кроме победы над антами, он еще известен, по Иордану, войной с «королем» гуннов Баламбером, в которой в конце концов потерпел поражение и погиб. Главным «деянием» Винита- рия, таким образом, являлась победа именно над антами. Между тем его имя (возможно, это прозвание) многие исследователи и давно этимологизировали как «победитель венетов» (или даже, по мнению О. Н. Трубачева, «потрошитель венетов»).
Если принять кажущуюся весьма вероятной этимологию имени Винитария как «победитель венетов» и зная, что его единственной крупной военной удачей, согласно Иордану, являлась победа над ан­тами, то следует заключить, что германцы-готы знали антов в кон­це IV в. не только под их собственным наименованием, но и равно
называли венетами, т.е. этнонимы анты и венеты были для них синонимами или рассматривались как тождественные, (анты-венеты). Эта конструкция делает необходимым для нас обратить­ся к знаменитому «этнонимическому треугольнику» Иордана: ве­неты — словене — анты.       .
Иордан, закончивший «Гетику» незадолго до 550/551 г. и при ее написании широко опиравшийся на труд своего предшественника Флавия Магна Аврелия Кассиодора Сенатора «Готская история» завершенный как обычно считают не позднее 533г., указывал, что у «левой стороны» Карпат, «которая склоняется к северу, от ис­тока реки Вистулы на огромных пространствах обитает многочис­ленное племя венетов. Хотя теперь их названия меняются в зависи­мости от различных родов и мест обитания, преимущественно они все же называются славянами и антами» В другом месте говорится: «Они же (венеты.), как мы сказали в на­чале [нашего] изложения или в каталоге народов, произойдя из одно­го корня, породили три народа («три народа, имеющих каждый свое название»), то есть венетов,-антов и славян...».
Наиболее старое и частью удерживающееся до сего времени мнение состоит в толковании этих сведений Иордана (Кассиодора) как указания на реальное существование в его время «трех групп славянства», что невозможно уже потому, что этноним вене- ты/венеды у славян никогда не был самоназванием, т.е. источ­ник в данном случае понимается буквально и принимается без внутренней критики.
Новую конструкцию Йорданова «этнонимического треугольни­ка» предложил А.Н. Анфертьев. Ее сильной стороной является про­веденный ученым источниковедческий анализ. Он полагал, что ин­формация Кассиодора о венетах первые предложе­ния) восходит в конечном счете к тому же источнику, что и све­дения о них писавшего в самом конце I в. Тацита; о словенах же и антах историк сведения получил от современников, готских информаторов. Пользуясь присущим ему творческим методом, Кассиодор соединил эти два разделенные примерно полутысячелетием информационных блока, руководствуясь тем, что славяне и анты жили на той же (или примерно на той же) территории, что и, согласно более раннему ис­точнику, венеты. Отсюда у него родился «вывод о том, что славяне и анты и есть венеты, точнее — что это название двух основных ве­нетских народов».   
«В окончательном оформлении идеи о происхождении славян и антов ех ипа еНгра „из одного корня" , — писал далее А. Н. Анфертьев, — вероятно, сыграли свою роль также какие-то представления об их близком родстве, бытовавшие в готской'среде. Не исключено, во всяком случае, что именно из этой среды Проко­пий почерпнул свою информацию об этнокультурной близости сла­вян и антов и их общем — в прошлом — имени „спорами" (см. да­лее.) Не исключено..., что мы имеем дело с двумя вариан­тами одного рассказа». «Таким образом, — заключал А.Н. Анферть­ев, — мы полагаем, что идентификация славян (и, добавим, ан­тов) с частью венетов у Иордана не имеет ничего общего с реальной историей».
Что касается Кассиодора (Иордана), то готский источник его информации вполне вероятен. Но, подчеркнем, считать, будто ука­занное представление сложилось у готов — по крайней мере риско­ванно; единственно относительно достоверным является то, и в этом мы согласны с А.Н.Анфертьевым, что оно, возможно, у них быто­вало. Гораздо выше вероятие и допустимость другого — восприятие готами «словено-антского» этногонического предания (словено-ант- ская среда  готы  Кассиодор «Гетика» Иордана).
Мнение же о готском источнике сведений Прокопия Кеса­рийского о некогда общем имени словен и антов («Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо и тех и других из­древле звали „споры"...») едва ли доказуемо. Об­ширная историография «проблемы „споров"» содержит многие другие решения, в том числе предполагался непосредственно: «славянский» источник информации.‘ И если сведения Проко­пия, и на наш взгляд являющиеся вариантом рассказа об одном «имени — корне» словен и антов, получены не от готов, а из иной среды, пусть даже не от славофонов, это значительно по­вышает вероятность того, что перед нами — рефлексия «слове­но-антского» этногенетического предания, равно отразившегося и в «Гетике» Иордана, и в третьей части «Книг о войнах» Про­копия Кесарийского.
Иная проблема — причины причисления Кассиодором словен и антов к венетам, в результате чего, заметим, в его отразившемся
у Иордана сочинении и родились так называемые три группы раннесредневекового «славянства».
Согласно А. Н. Анфертьеву, идентификация антов и словен с вене­тами— искусственная конструкция Кассиодора, ничего общего не имеющая с реальной историей, результат контаминации им разно­родных и разновременных источников. Но буквально здесь же иссле­дователь писал, что «отождествление в германской среде славян е ве­нетами могло способствовать тому, что в позднейшее время славян •называли вендами (виндами и т.п.) в самых разных частях зоны сла­вянско-германских контактов...». Закономерно напрашивается во­прос: благодаря чему произошло подобное отождествление? Доводя мысль автора до логического завершения, следует, видимо, полагать, что произошло это благодаря массовому чтению германцами «Гот­ской истории» Кассиодора (не сохранившейся) и «Гетики» Иордана...
Весьма натянутой, явно призванной «вынести за скобки» «не­удобный» факт выглядит попытка А. Н. Анфертьева объяснить то, что «венетами называют соседних славян прибалтийские финны», ссылками на загадочную «прибалтийско-скифскую эпоху», когда у финноязычного населения еще не было контактов со славяна­ми; а наименование «венеты» относилось к другим соседям—дей­ствительно венетам Тацита и лишь позднее «было перенесено на славян, переселявшихся в северо-восточном направлении»
Существует, наконец, и еще один «неудобный» — и отрицае­мый А. Н. Анфертьевым — вероятностный факт, а именно отож­дествление венетов и антов готами в конце IV ст., задолго до написания труда Кассиодора.
Не исключая возможности опоры Кассиодора на более ранние источники в части сведений о венетах и их расселении, , мы все же полагаем, что при отождествлении словен и антов с венетами и возведении их «родословия» к последним он руководствовался в первую очередь иными основаниями, чем «территория прожива­ния» венетов, словен и антов, все же имеющими отношение к «реальной истории».
Существо дела, на наш взгляд, состояло в особенностях этниче­ской номинации славяноговорящего населения германцами-готами, на устную традицию которых Кассиодор (или его предшественни­ки) опирался в своей информации о словенах и антах начала VIв. Подобно тому, как позднее германцы именовали славян вендами,
виндами и т.п., хотя им прекрасно было известно и их самона­звание, готы, с одной стороны, знали и тех, и других под аутоэт­нонимами, с другой — равно могли именовать бытовавшим в их среде экзоэтнонимом венеты. Весьма вероятно, что из готской традиции Кассиодор почерпнул и представление. о венетах как «общем корне» словен и антов.     
В итоге для VI в. мы имеем готский ряд этноономастических тождеств: словене = венеты, анты = венеты. Замечательно при этом то, что Кассиодор (или Иордан), видимо, сознавал, что в его время венетов как отдельного «народа» не существовало. Ведь инфор­мация «Гетики» очевидным образом расходится со сведе­ниями, прртиворечит им: в  фактически названы только два «венетских народа», и оба для VI в. — бесспорные реалии, то­гда как венеты для времени Кассиодора в данном параграфе исче­зают, «растворяясь» в словенах и антах.
Но дело в том, что «Гетики» содержит рассказ о покорении венетов готским «королем» IVв. Херманариком (Эрменриком), рас­сказ явно искусственного происхождения, измысленный предшест­венниками Кассиодора (Иордана) или им самим для возвеличива­ния этого правителя, подчинившего якобы все окружавшие народы, как реальные, так и полулегендарные. Поэтому историк мог счесть необходимым «осовременить» венетов в том же  и для VI в. Так, полагаем, возникли в  «Гетики» три группы раннесредневековых венетов (а не, заметим, славян, как зачастую этот отрывок произвольно интерпретируют). 
В отношении славофонов, таким образом, выстраивается следу­ющий германский этнонимический ряд (по возрастающей хроноло­гической глубине): в средние века (и позднее)—славяне = венды, винды и т.п.; раннее средневековье — заимствование прибалтийски­ми финнами у германцев наименования славян венетами (в V в. устанавливаются регулярные контакты между Скандинавией и финноязычными прибалтами, а около VI в. начинается их взаимо­действие с пришлыми носителями культуры ранних длинных кур­ганов— славяноязычными кривичами) и отождествление, с опо­рой на готскую традицию, словен и антов с венетами в «Гетике».
Открывает же этот ряд имя победителя антов Винитария, откуда следует тождество анты-венеты. Причисление готами;антов Вог’а к венетам позволяет с большой долей уверенности полагать, что ан­ты. конца IV в. в глазах ближайших и достаточно хорошо их знав­ших германских соседей принадлежали к тому же «венетскому» лингво-культурному кругу, в который германцами позднее включа­лись и этнические словене. А это уже серьезный аргумент в пользу той точки зрения, согласно которой среди антов.конца IV ст. был, по крайней мере,, весьма явствен и силен славяноязычный компо­нент, что единственно могло сделать возможным для готов отожде­ствление венетов и антов. Большую весомость в этом контексте при­обретает и «аргумент Боза».
В общей.форме (с поправками относительно этнического словен- ства антов и существования группировки «славян-венетов») мы со­гласны с О. Н. Трубачевым в том,,что «для готов-германцев описы­ваемого Иорданом времени (IV в.) связь между славянами-венетами и славянами-антами не составляла тайны»
Подводя некоторый итог .этой части нашего «анто-словенского экскурса»; мы должны констатировать, что .определять характер антской общности VI-VII вв. в потестарно-политических терминах («союз племен», «племенное образование»; «военно-политическое объединение» и под.) достаточных оснований нет, но имеются сооб­ражения, препятствующие подобной ее классификации. Равно нет оснований (кроме пресловутого орпно соштшнз) и считать антов частью словенского метаэтноса, этническими словенами, постули­руя тем самым «первородство» словен по отношению к антам. Более того; парадоксальность ситуации заключается в том, что «славянст­во» (не в этническом, но по крайней мере в лингво-культурном смысле) якобы «маргинальных» антов, возможно, «прощупывается» для времени даже более раннего, чем появляются достоверные све­дения о собственно этнических словенах. Иное дело, что об антах IV ст. мы не можем обоснованно сказать — были ли они еще «союзом племен» или их общность уже носила этнический характер.

О равноценности, равноправности словен и антов VI в. сви­детельствуют и этногонические предания, донесенные Иорданом ( Кассиодором) и Прокопием Кесарийским. Странным образом их почему-то зачастую полагают основанием для постулирования эт­нического словенства антов. Однако если следовать «букве и духу» информации Иордана, то из нее следует, что некогда раньше слове­не и анты составляли одну общность («один корень»), у них было общее имя («венеты»), теперь же эта общность распалась на собственно словен и антов. По сути то же сообщает Прокопий: «встарь» и склавинов, и антов звали одним именем («споры»), теперь же они, пользуясь оборотом «Повести временных лет», «прозвались своим именем», т.е. произошел распад былого единства, перестав­шего существовать. При этом, повторим, Иордан (Кассиодор) и Прокопий Кесарийский, не исключено и даже весьма вероятно, пользовались сведениями, исходившими от славофонов (хотя и опо­средованно) и отражавшими, таким образом, определённые стороны их самосознания.
На то, что четкое и осознанное разделение словен и: антов было не просто отражением взгляда сторонних наблюдателей, «каким-то образом» вычленявших антов из «единого славянского этнического массива», но устойчивым фактом самосознания, на наш взгляд, имеется выразительное аутентичное свидетельство. У Прокопия Кесарийского в «Готской войне» содержится следующий рассказ: анты и склавины, оказавшись в ссоре друге другом, вступили в сражение, в котором анты потерпели поражение; Склавинами был взят в плен юноша по имени Хилвудий. Его решил выкупить некий состоятельный ант, которому Хилвудий рассказал «в правдивой речи», что «родом он и сам ант (выделено нами..)» и «по­скольку вернулся в отчие места, то впредь и сам будет свободен».

Достаточно признать...


 

Источник: https://www soika.pro/dok/veroispovedanie /rus samobjitnaja/
Категория: Язычество Руси | Добавил: сойка-soika (06.04.2022) | Автор: Сойка-Soika W
Просмотров: 20 | Теги: Язычество восточных славян накануне | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar