Чт, 28.10.2021Приветствую Вас, Гость! | RSS

Вторая жена Венцлава Агриппы Регина происходила из одного из влиятельнейших литовских родов. Она была дочерью Яна Монивида Дорогостайского, вероятно, брата полоцкого воеводы Миколая Дорогостайского. На Венцлаве Агриппе род Венцлава Миколаевича прерывается, но имя Агриппы, превратившись в фамилию, было унаследовано его боковыми родственниками  и оказалось очень распространенным в Литве в XVII-XVIII вв 62.

Наряду с проблемами авторства трактата в сферу исследовательских интересов попали и вопросы языка, которым написано это сочинение. Михалон обнаружил хорошее знание не только литовского языка (о чем говорит список из 74 литовских слов, которым он привел латинские соответствия)» но и «русской мовы», ныне именуемой старобелорусским языком (так, о Перекопе он пишет: «по нашему называемый...»; при этом в написании славянских и других слов заметно польское влияние (peressud, litze, wisz, deczki). В трактате много заимствований из еврейского и греческого языков — слов религиозного содержания (missaliasacrificia — обедня, ieiunia — пост, eleemosyna — милостыня, biblia, scriptura sacra — священное писание), терминов, характеризующих общественный строй (feodalis, vasallus, laicus — мирянин, religiosus — монах, saecularis, — мирянин). В словаре Михалона наблюдаются отклонения от классической латыни: слово basilica он употребляет не в значении дворца, а большой церкви, термин ecclesia у него обозначает католическую церковь, а не народное собрание. Передачу топонимов Литвин осуществляет или по латинскому образцу — Kiovia, Lituania, Samagitia или в нелатинизированной форме (это касается слов, кончающихся на согласную: Perecop, Mancup, Pskow, Siewer, Mozir, Tur, Bobr). Сохраняет он устоявшиеся названия, как Orda Zawolska, и «русские» юридические термины (peressud, litze, deczki). В некоторых обозначениях, именах сохранен корень, но добавлено латинское окончание (Mindawgus, janiczarus, Sacones, Sungailones, Jaczvingus).

Таким образом, язык трактата Михалона, причудливо соединивший традиции четырех языков — латыни, литовского, «русской мовы», польского, без которых автор не смог бы передать жизненных реалий середины XVI в., отступил от жестких требований знатока классических языков, деятеля реформации Меланхтона 63. Рочка показал, что автор трактата следовал образцам классической латыни в синтаксисе и стиле, испытавшем и воздействие средневековой риторики. Так, в соответствии с каноническими требованиями Литвин старается поместить подлежащее в начало, а глагол в конец предложения. Там же, где нужно подчеркнуть и выделить какую-то эмоциональную мысль, слово, имеющее патетическую окраску, употребляется автором трактата в начале предложения. Так, в IV фрагменте при описании судопроизводства Михалон выделяет глагол «брать», с  которого начинается несколько предложений (capit...) 64. Использование средств риторического синтаксиса, придающего художественной прозе торжественный декламативный характер, отмеченный у Михалона, напоминает и стиль летописей. Одним из стилистических приемов является перечисление. Подробное перечисление лесов, рек, озер, прудов и т. п., содержащееся в IV фрагменте, напоминает и стиль пожалований, оформляемых в великокняжеской канцелярии, и отдельные статьи литовских статутов. Можно было бы привести и другие примеры обращения Михалона к приемам риторического синтаксиса 65.

Античные образцы отразились не только на стиле трактата, но и на литературных приемах изображения современной Михалону действительности. Рочка и Забулис сопоставили трактат с произведениями Горация, Тацита, Вергилия, Ливия и других и обратили внимание на то, что при описании сходных сюжетов у Михалона заметны реминисценции античных авторов. Так, идеализированная картина жизни татар напоминает описание скифов у Горация (Ноr. III, 24, 9-24) (перевозка жилищ на повозках, изобилие хлеба, собираемого с необрабатываемой земли). Обращение Михалона к Горацию обусловлено в первую очередь общими программными установками: оба автора предлагали реформировать государство, вернувшись к старым обычаям, сохранившимся в неиспорченном виде у менее развитых соседей, ограничить роль женщин в общественной жизни и т. д. Аналогично поступает Михалон при изображении москвитян и татар, беря за образец описание германцев у Тацита. Если римлянам могли казаться привлекательными семейное устройство и положение женщин в Германии, простой образ жизни и уважение старых обычаев, то Михалону притягательным казалось общественное устройство восточных и южных соседей литовцев. Михалона и Тацита роднят и мировоззренческие позиции, оба автора обосновывали необходимость сильного правителя для блага государства. Оба автора огромное значение придавали старым обычаям. В отличие от своих современников, представителей гуманизма, Михалон не цитирует античных авторов, в том числе и единственного упомянутого им Флора. Его античные аллюзии имели не столько информативное, сколько композиционное значение, помогали ему создать структуру произведения.

Изучение стиля и литературных приемов автора трактата Рочкой и Забулисом ярко высветило талант Михалона, бесспорно, незаурядного, широко эрудированного писателя 66.

Рочке удалось реконструировать таинственную историю публикации трактата Михалона Литвина (через 65 лет после его создания) в Базеле, расположенном далеко от столицы Великого  княжества Литовского. Этот город, сравнительно небольшой по числу жителей (он, подобно Аугсбургу, насчитывал в начале XVII в. 9-10 тыс. человек, но уступал таким городам, как Страсбург, Нюрнберг и Кельн — соответственно 20, 60 и 40 тыс. жителей), давно стал центром гуманистической культуры. Здесь долго жил и работал глава гуманистов Европы Эразм Роттердамский, действовали большие типографии, издавались работы, авторами которых были выходцы из различных стран, в том числе из Восточной и Центральной Европы. Большая часть выдающихся польских сочинений, из коих 66% было написано на латинском языке 67, увидела свет именно в Базеле 68. Многие из них были посвящены известным политическим деятелям Польши и Литвы (Сигизмунду II Августу, Радзивиллам и др.). Ежегодно в Базеле печаталось по 50-75 книг, с 1610 г, издавалась еженедельная газета 69.

Базель привлекал к себе гуманистически настроенную и склонявшуюся к реформам молодежь, которая находила здесь благожелательных меценатов. Такими были ученый-гуманист, профессор греческого языка, известный издатель И. Опорин (1507-1568) 70, гуманист итальянского происхождения К. С. Курионе. Отношения, завязанные во время учебы в Базеле, молодые люди сохраняли и по возвращении на родину. Связи с Базелем еще более усилились после появления в Литве с середины XVI в. кальвинизма — «швейцарской веры», с одной стороны, и с другой — компромисса между католичеством и кальвинизмом в самой Швейцарии, установившимся с 1585 г. в результате деятельности епископа Як. Хр. Бларера 71. В Базель приезжали в 1563 г. Я. Кишка, виленский каштелян и жемайтский староста, в 1590 г. — представители старинной знати Я. Скумин-Тышкевич, Лука и Юрий Масальские, в 1596 г. — новогрудский воевода Я. Радзивилл, виленский воевода И. Радзивилл и многие другие 72.

Судьба сочинения Литвина оказалась тесно связанной с деятельностью известного базельского издателя Петра Перны (ок. 1522-1582). Уроженец г. Лукки он вынужден был из-за своих реформаторских взглядов переселиться в Швейцарию, в 1542 г. поступил в Базельский университет, вскоре завел типографию и  преуспел на этом поприще 73. После смерти И. Опорина в 1568 г. именно типография Перны стала издательским центром литовских кальвинистов за рубежом 74. Целью Перны, по его собственным словам, было издание нужных священных книг, насколько возможно, без ошибок. Одновременно он поддерживал тесные связи с кальвинистами в самой Литве. Так, он обращался к главе кальвинистов в Вильнюсе М. Чеховичу (1532-1613) с просьбой о приеме в столице княжества В. Охино, изгнанного из Швейцарии из-за арианских взглядов.

Перна получил труд Литвина, вероятно, в 1581-1582 гг., но не успел опубликовать его. После его смерти в 1582 г. типография перешла к его зятю К. Вальдкирху, не отличавшемуся оборотистостью тестя. Вскоре умерла и его жена Лаура, урожденная Перна. После вторичной женитьбы Вальдкирх около 1592 г. переехал в Шафгаузен, но вскоре вернулся в Базель. Из-за переездов типографии рукописи и могли оказаться у одного из друзей Перны, где их впоследствии и обнаружил И. Я. Грассер.

Рукопись трактата Михалона была доставлена Перне скорее всего при посредничестве Я. Ласицкого или иного литовского кальвиниста. Около 1578 г. новая вера — «конфессия гельветов» в редакции известного идеолога швейцарских кальвинистов Ф. Булингера (1504-1575) нашла многих сторонников в Литве. Вслед за Булингером литовские неофиты обрушились на культ святых. Около 1580 г. против учения иезуитов о святых выступил идеолог литовских кальвинистов А. Волан (1530-1610) 75. Одновременно в Базель из Литвы был отправлен сборник «Пантеон», в состав которого входил и труд Ласицкого «О богах Жемайтии», содержавший критику католического учения и практики почитания святых.

В духе 80-х гг. звучали и упреки в адрес католической церкви в трактате Михалона Литвина 76. Развивая критику А. Рапалениса и А. Кульветиса в адрес иерархов католической церкви и культа святых 77 (в особенности ясна преемственность идей  Михалона от Кульветиса), Литвин бичует разгульную жизнь священников, якобы придерживавшихся целибата. «Как трутни поедают пчелиный мед, так они — труд народа, пируют и роскошно одеваются». Они стремятся к доходам и власти, а самые церкви «сдают мирянам, купцам, сводникам, продают», так что многие церкви никогда не видели своих «пастырей». Михалон выступает и против роскоши католических храмов. По сравнению со своим предшественником Кульветисом Михалон более эмпиричен, сочинения Кульветиса отличались большей юридической точностью. Оба они применяли похожую терминологию 78 и ссылались на одни и те же нормы римского права 79. В сравнении же с Воланом Михалон не столь резок в своих оценках и характеристиках. Позиция Литвина с требованием равенства людей в церкви ближе скорее взглядам Мажвидаса, осуждающего несправедливость отстранения народа от святынь, которых не может быть лишен ни один человек 80. Большую созвучность взглядов Михалона лютеранству, нежели кальвинизму, Рочка объяснял недостаточным распространением идей Кальвина в Литве этого времени 81. Магнаты (Радзивиллы, Ходкевичи, Кезгайлы) тогда еще не порывали с католичеством и, склоняясь к лютеранству, не имели собственной отдельной церкви. Михалон, оставаясь послушным церкви и священникам, «которым мы должны подчиняться», был достаточно умерен в своей критике католичества и не испытал гонений, как С. Рапаленис, А. Кульветис и др.82 В целом критика католической церкви в трактате Литвина, по мнению Забулиса, укладывается в рамки ранней литовской реформации весьма умеренного толка 83.

В критике Михалоном католицизма обращает на себя внимание одна особенность: в соответствии с риторической антитезой, положенной в основу композиции всего сочинения, для большей эффективности обличении христианского духовенства автор использует сравнение с религиозной жизнью татар. Он не жалеет похвал для мусульманских священников, которые «проповедуют свою религию с неутомимым рвением», «свято чтут правосудие», которые «не жадны, не тщеславны», но «кроткие,  смирные, прилежные в своей службе». Татары у Литвина оказываются хранителями старых добрых обычаев. Именно мусульмане следуют канонам Библии, забыли же о них плохие христиане и высшее католическое духовенство.

Тем не менее близость сочинения Литвина реформационным настроениям 80-х гг. и могла привлечь внимание к трактату литовских кальвинистов, в том числе Я. Ласицкого. Последний дружил с А. Воланом, секретарем Радзивилла Рыжего. При посредничестве Волана Ласицкий мог получить рукопись из архива Радзивиллов. Во время путешествий по Европе — а Ласицкий был учителем в домах польских и литовских магнатов и много ездил со своими воспитанниками — он искал издателей для своих рукописей. Не порвались и его связи с новым владельцем типографии П. Перны — К. Вальдкирхом, который в 90-е гг. XVI в. и в начале XVII в. по-прежнему издавал книги литовских кальвинистов, иногда посвящая их Радзивиллам (1594, 1603 гг.) 84.

Переписка Ласицкого с его базельскими друзьями в 1580 г.85 показывает, что Ласицкого волновали вопросы отношений Речи Посполитой с турками, татарами и русскими. Он посылал в Базель книги на эту тему, да и сам печатал подобные сочинения в заграничных типографиях, делая акцент на религиозных вопросах 86. С точки зрения Ласицкого, западному читателю, проявлявшему стойкий интерес к странам Восточной Европы, мог быть полезен и взгляд Михалона на проблему взаимоотношений государств этого региона и их религиозную жизнь.

Таким образом, М. Рочка проследил один из вариантов возможного проникновения рукописи Михалона Литвина в Базель. Однако он не исключает другого — вероятного содействия в передаче рукописи П. Перне слуцкого князя Александра (умер. ок. 1591-1593). Его отец Юрий (умер в 1578) покровительствовал знаменитому историку Матвею Стрыйковскому. Традиции меценатства унаследовал и его сын, около 1580 г. путешествовавший и учившийся в Центральной Европе 87. Т. Цвингер, с которым переписывался и которому посылал книги Я. Ласицкий, посвятил Александру свое издание «Этики» и «Политики» Аристотеля. Цвингер восхвалял самого слуцкого князя и всю его семью, тесно связанную с Радзивиллами 88. Александру посвятил  свое сочинение «О воспитании князя» и И. Штурм 89, Связи Пронских с Радзивиллами, возможными инициаторами создания трактата, дали Рочке основание предположить, что слуцкий князь Александр мог выступать посредником и в передаче рукописи в Базель Перне 90.

Однако трактат Михалона Литвина был опубликован лишь в 1615 г. И здесь на сцену запутанной истории рукописи выходят еще два человека — И. Я. Грассер и Октавиан Александр Пронский, которому было посвящено издание. Иоганн Якуб Грассер (1579-1627) оставил заметный след не только в культуре родной страны, но и соседних, в частности Франции. Швейцарский историк, поэт и кальвинистский теолог, он родился в. семье базельского проповедника. Ради изучения античности отправился во Францию, где провел несколько лет, из коих три был профессором в прованском городе Ниме. За заслуги в области культуры получил титул графа (comes palatinus), звание кавалера (eques auratus) и римского гражданина (cives romanus). Много путешествовал по Франции, посетил Англию. По возвращении на родину стал проповедником в Бернвиле, а потом в Базеле. Перу И. Я. Грассера принадлежит целая серия трудов, свидетельствующих о широте его интересов, простиравшихся на историю, филологию, астрономию, теологию. Он был автором ряда описаний путешествий, модного тогда жанра литературы 91. Особое его внимание привлекали страны Северной Европы, а шведский король Густав II Адольф (1611-1632) даже поручил ему написать историю своего правления.

Как один из кальвинистских деятелей, Грассер заботился и о литовских единомышленниках, положение которых в начале XVII в. неожиданно ухудшилось, и беспокоился обо всех защитниках «швейцарской веры». В посвящении к книге Литвина и Ласицкого он ясно выразил желание работать во славу кальвинистской церкви. Здесь же он прославил род князей Пронских и Александра, отца Октавиана Александра. Александр Пронский, пан рады, тракайский каштелян (ум. в 1595), будучи в 1573 г. одним из послов к королю Генриху Валуа, всеми силами стремился добиться благосклонности будущего правителя, стараясь обеспечить максимум свободы кальвинистам. Он пытался объединить защитников реформации и православных Великого Княжества Литовского, обратившись с этой целью к Торуньскому  собору кальвинистов, лютеран и др. 92 Октавиан Александр (ум. ок. 1638) также был кальвинистом, вся его семья наряду с под-канцлером княжества Литовского Е. Воловичем, воеводой Монивидом Дорогостайским, каштелянами М. Савицким и Ю. Глебовичем, князем Юрием Свирским и др. принадлежала к кругу влиятельных вильнюсских кальвинистов 93. Продолжая меценатские традиции отца, Октавиан Александр Пронский хотел связать свое имя с литературой и материально содействовал изданию трудов Литвина и Ласицкого. Октавианом Александром Пронским и И. Я. Грассером замкнулся круг лиц, причастных к изданию трактата Михалона Литвина, выявленных и подробно охарактеризованных М. Рочкой.

Этот же исследователь предпринял и попытку реконструировать текст трактата, а также редакторские приемы Грассера. Еще К. Эстрейхер считал, что оригинал рукописи был разделен на 10 глав, из коих издатель первую и девятую дал полностью, а остальные в сокращении. Последующие исследователи пытались восстановить тип названия этих глав по аналогии с сочинением Ласицкого, где отдельные разделы текста именовались «фрагментами». Однако это определение не принадлежало Ласицкому, но было привнесено Грассером. Наряду с этим термином редактор употребляет и другие — том (лат.) и эпитом (греч.). В заголовке третьего раздела введено еще одно понятие — «книги», что, по Рочке, свидетельствует о том, что первоначально рукопись была разделена на книги, которых было по крайней мере три (как и в большинстве сочинений того времени) 94. Рочка отметил объединяющее значение в композиции трактата принципов морали и нравственности (в 1-м разделе говорится о следовании татар древним обычаям, которых придерживались библейские патриархи, во 2-ом — о воздержанности и бережливости, в 3-м — об умеренности в еде и питье, в 4-м — о суде, в 5-м — о почетных предках и славном прошлом, в следующих — о любви к ближнему, прочной семье и т. д.).

Забулис, не согласившийся с гипотезой Рочки о делении трактата на три книги, однако, развил и углубил мысль своего предшественника о композиции сочинения. Забулис предположил, что трактат имел форму декалога, фрагменты которого соответствовали одной из десяти заповедей Моисея. Аргументация Забулиса в некоторых случаях кажется убедительной: так, в первом фрагменте пленник из Литовской земли обращается к  заповеди о вере в единого бога («Да подвигнет тебя хотя бы любовь к вере истинного Бога»), в третьем — в соответствии с заповедью о святой субботе конкретизируется предписание отдыхать после шести дней труда в субботу, четвертый фрагмент соответствует заповеди, запрещающей лжесвидетельство. В пятом фрагменте Михалон использует заповедь о почитании отца и матери в рассказе о происхождении литовцев от римлян. Заповедь «не убий» отразилась в шестом фрагменте в осуждении приговоров, выносимых людям «по всем деревням и городам», а также в порицании рабства «не чужеземцев, но нашего рода и веры сирот, бедняков, состоящих в браке с невольницами». Заповеди «не прелюбодействуй» отвечает седьмой фрагмент, содержащий острую критику женщин. Десятый фрагмент напоминает об окончании 20-й главы книги «Исход», посвященной общим вопросам веры. Для второго и восьмого фрагментов соответствия с заповедями неубедительны, а для девятого они представляются натяжкой. Впрочем, по сохранившемуся тексту трудно уверенно судить о его первоначальном виде. Ясно лишь, в основу сочинения Михалона положена риторическая антитеза. Автор как бы следует совету Цицерона восхвалять знаменитое и порицать плохое. Критерием же для Михалона служит Библия, что было в духе начинающейся реформации: следование хорошим старым обычаям есть следование Библии, плохие новые — проистекают в результате отказа от нее. Мы уже видели это на примере критики Литвином духовенства и противопоставления католических священнослужителей мусульманским и обнаружим подобное противопоставление со ссылкой на Библию еще не раз (ср. также в комментариях данные о цитировании Библии Михалоном).

Но вернемся к судьбе рукописи трактата. Рочка полагал, что Грассер при редактировании труда лишил его общих мест (что, впрочем, не совсем точно), изъял и посвящение труда самого Литвина, из коего включил в собственное посвящение сведения о времени написания и предназначении трактата. В октябре 1614 г. он снабдил книгу новым посвящением князю Октавиану Августу Пронскому. Гравюра с портретом князя, принадлежащая художнику, подписавшемуся буквами L.T.C.S., открывает издание 1615 г.

Грассер, очевидно, сохранил те части текста, которые могли бы побудить читателя к активной деятельности, наставить его на путь истинный. Сам Грассер исходил из мнения Тита Ливия, как видно из его предисловия к изданию, о роли истории в исправлении нравов. По мнению последнего, высокие моральные качества предков, их патриотизм и любовь к свободе, мужество и самоотречение, набожный и скромный образ жизни составили основу роста Римского государства, а повреждение нравов стало причиной гражданских неурядиц и упадка Рима.

Возможно, труд Михалона в начале XVII в. подвергся редакционной обработке и с точке зрения кальвинизма. Ведь его сочинение  было написано в тех условиях, когда господство католической церкви в Литве было почти безусловным, а критика в ее адрес грозила суровыми карами.

Несмотря на редактирование рукописи Грассером, можно полагать, что и в опубликованном тексте сохранилось главное — своеобразный ответ литовского мыслителя и политика на самые насущные вопросы развития Великого княжества Литовского, которые обсуждали и польские, и украинско-белорусские публицисты того времени. И среди них едва ли не основной — вопрос о дальнейших путях государственно-политического развития двух соседних стран — Литовского княжества и королевства Польского. Михалон писал свое сочинение почти за два десятилетия до Люблинской унии, тогда, когда перспектива окончательного объединения их в Речь Посполитую становилась все более актуальной. Отношение к ней среди привилегированных сословий Литовского княжества было далеко не однозначным: шляхта в целом поддерживала унионные программы, магнаты же старались сохранить обособленное Литовско-Русское государство 95. Идеологи польской шляхты (в частности, Ст. Ожеховский), убежденные в превосходстве шляхетской демократии над любым общественно-политическим строем тогдашней Европы 96, рассматривали унию как некое благодеяние, приобщающее дворянство Литовского княжества («несвободных литвинов») к сословным привилегиям поляков («вольных поляков»). «Ты, литвин, — писал, правда, в 1564 г. Ст. Ожеховский, — ходишь в ярме от рождения или, как скованная уздой кляча, носишь на своем хребте своего господина, а я, поляк, парю, как орел без привязи, на моей прирожденной свободе под моим королем...» 97.

Однако в этом принципиальном пункте сочинение Михалона противостоит общей тенденции развития польской общественно-политической мысли. Мы не найдем у Михалона апологии шляхетских вольностей, осуждения тирании и одобрения дворянских привилегий, хотя не найдем и откровенных восхвалений сильной королевской власти, какие содержатся в другом литовском публицистическом сочинении середины XVI в — в «Разговорах поляка с литвином» 98, — написанном, вероятно, Августином Ротундусом. Так или иначе, сочинение Михалона Литвина не согласуется  с характерным для шляхетской ментальности и идеологии культом свободы.

У него свой культ — «хороброй Литвы» времен Витовта, когда территория Литовского княжества была почти беспредельна и простиралась от Балтийского до Черного моря (фр. 3). Витовт, по мнению Литвина, — «наш герой», образ которого он сильно идеализирует, умалчивая о его поражениях, жестокости и суровости 99. Это Витовт стоял у истоков ханской власти в Крыму, где своей «могучей десницей» «насадил род Гиреев». Примеру великого Витовта следует-де и современник Литвина эталон правителя Иван IV (фр. 3) 100. Московиты заимствовали законы Витовта, которыми сами литовцы уже «пренебрегают» (фр. 4).

Прославление Витовта в трактате Михалона отвечает, с одной стороны, композиционному замыслу риторической антитезы, а с другой — вписывается в литературную и устную традиции, восходящие, вероятно, к концу XIV в. «Якож бы мощно кому испытати высота небесная и глубина морьская, то ж бы мощно исповедати силу и храбрость того славного господаря» 101, так гласила «Похвала Витовту» в благосклонных к нему литовских летописях. Польский хронист XV в. Ян Длугош, незаслуженно принижавший деятельность и личность двоюродного брата Витовта, польского короля Владислава Ягайлы, сравнивал Витовта с Александром Македонским; творивший почти полтора столетия спустя Н. Гусовский — с могучим зубром литовских лесов. В речи, произнесенной при возведении Александра Казимировича на великокняжеский престол и приписываемой Стрыйковским маршалку Литавору Хребтовичу, содержалась просьба следовать примеру Витовта, предпочитавшего «литовские обычаи итальянским, чешским и немецким» 103. Наконец, в поэме Я. Радвана «Радивилиада» (1588 г.) дух Витовта побуждал Радзивилла черпать силы в славном прошлом 103.

Наряду с Витовтом Михалон прославляет и иных литовских князей-воителей. Он гордится легендарными походами предков «на стольный град Москов», с пафосом пишет о «победоноснейших знаменах отца вашего» (Сигизмунда I) (фр. 1), сокрушается о гибели в костеле св. Станислава трехсот старинных знамен, добытых в победах над роксоланами, москами и алеманами, в том числе и 12 знамен, добытых под Оршей в 1514 г.

Литвин приписывает литовцам главную роль в освобождении русского народа от власти баскаков. Высадившись якобы у Плотеле (местоположение которой он определил неверно), они-де покорили ятвягов, роксоланов (рутенов, уже зависимых от заволжских татар) (фр. 6). Тогда-то и распространили они свою власть от моря до моря, захватив Вязьму, Дорогобуж, Белу, Торопец, Луки, Псков, Новгород (фр. 5), а Миндовг получил корону и королевский титул.

Среди всех владений Литовского княжества Михалон выделяет Киев, краткое пребывание в котором настолько потрясло его, что и несколько лет спустя город представлялся ему райским местом. Литвин восхищается древними церковными памятниками, в частности Успенским монастырем, признанным центром православия, где стремились быть похороненными православные магнаты Литовского княжества и Русского государства.

В высшей степени интересные сообщения Михалона об иноземной торговле в Киеве, в том числе и караванной, о взимании торговой пошлины — осмничего, о штрафах в пользу города за его неуплату (что свидетельствует о сохранении городских вольностей в пределах княжества). Михалон отмечает зажиточность киевских жителей, обилие у них продуктов питания, шелка, перца, который в Киеве якобы дешевле соли, говорит о процветании представителей целого ряда профессий — откупщиков, менял, лодочников, извозчиков, трактирщиков, кабатчиков, не забывает он упомянуть о богатстве киевских наместников, взимавших пошлины с торговли и суда.

Интерес Михалона к торговой жизни Киева — типичная примета времени, когда дух меркантилизма проник и в Литву 104. Открытие Америки, раздвинув горизонты государств, осваивающих новые земли, оживило и обмен со странами, поставляющими дерево, лен, пеньку. По Днепру, одному из участков старинного пути из варяг в греки, соединявшего Балтику с Черным  морем, перевозили дерево, зерно, деготь, меха, воск, мед в обмен на железо, сукно, соль, металлы, предметы роскоши. Михалон предлагает для увеличения могущества государства, вернувшись к старым порядкам, сосредоточить прибыль от внешней торговли в руках великого князя, а не магнатов, эксплуатировавших все ее выгоды.

Литвин рассказывает о принятии христианства в Киеве, который, по его мнению, был «владением князей России и Московии». Это заявление очень любопытно. Хотя «Московии» еще не существовало в то время, когда возник Киев, но Литвин не сомневается в древности права московских князей на владение этой землей. В полном соответствии с «Сказанием о князьях владимирских» он со слов самих русских утверждает, что их великий князь — потомок Владимира, а потому и наследник владетеля Киева, «древней столицы царей» со «святынями их». Впрочем, Михалон одновременно с негодованием сообщает о намерении «князя москов» вернуть Киев. Ведь сохранение Киева — крупнейшего алмаза в короне великих литовских князей — одна из целей преобразований, предлагаемых им.

Михалон — сторонник реформ, которые укрепили бы Великое княжество Литовское. Его трактат — это попытка воздействовать на короля и общественное мнение своей страны с тем, чтобы повысить ее обороноспособность как со стороны Крымского ханства, так и со стороны Русского государства. По мнению Михалона, следует «постоянно обучать своих людей воинскому искусству», подобно тому, как это делает «страшный» для литовцев Иван IV.

Оборона государственной территории Литовского княжества во времена Михалона была насущной необходимостью. Многие окраины государства, становясь жертвой крымских набегов, теряли свое население. Проблема защиты южных и юго-восточных границ — это проблема сохранения не только рабочих рук, но и вообще населения Украины. Картина рынка рабов в Кафе, изображенная Литвином, написана кровью его сердца. К теме работорговли Михалон возвращается в своем трактате неоднократно. В первом фрагменте он особенно подробно сообщает, куда, следуя маршрутами работорговли, направляется поток рабов из Крыма, как используются они в Крымском ханстве и за его пределами. Вместе с тем Литвин не может не замечать, что поток беженцев из Великого княжества Литовского в Русское государство усилился. Чтобы поставить этому предел, он предлагает воспользоваться опытом соседнего Русского годарства, где бежавшим из плена, в первую очередь крымского, на родине обещана в зависимости от прежнего социального статуса: рабу — свобода, плебею — знатность. Если первое из этих утверждений полностью соответствовало исторической действительности (Судебник 1497 г.), то второе известно только из этого высказывания Литвина.

Вечно пустая казна Литовского княжества, заклады великокняжеских земель для покрытия дефицита — все эти проблемы были, вероятно, хорошо знакомы Михалону. И потому он призывает к экономии государственных средств, ставя в пример Русское государство, где посольства исполняются за собственный счет послов; где казна еще со времен Ивана III, отличавшегося бережливостью, занималась продажей мякины, сена и соломы. Его восхищение вызывает и устройство подорожной службы в Русском государстве. Сравнение ее с аналогичной литовской службой оказывается не в пользу последней: литовская канцелярия не скупится с выдачей подорожных, а в России они выдаются, по Михалону, только гонцам по государственным делам. Очень целесообразной представляется ему и военная система России, где каждый отправляется на военную службу по очереди. Михалон выступает с программой реорганизации военного дела в Литовском княжестве, но не видит иного выхода из сложившегося на родине положения, кроме укрепления феодальных отношений. Протестуя против привлечения наемного войска, он предлагает вернуться к раздаче земель воинам, в особенности в пограничных местностях, и посылать по очереди местных жителей на защиту границ, ссылаясь при этом, как всегда, на давние обычаи: «Предки Величества Вашего не гнушались подданными своими» 105. В доказательство правильности своих идей о наемном и местном войске Михалон приводит трагическую судьбу Людовика Венгерского (Лайоша II), брошенного в битве при Мохаче (1526) наемниками и в результате погибшего, и спасение Казимира собственными воинами в битве при Хойнице в 1466 г. Аргументом против использования наемников для него является и пример «москов», которые не готовят в войско наемников, «не расточают на них деньги», «но стараются поощрять своих людей к усердной службе, заботясь не о плате за службу, но об увеличении их наследственного имущества» (фр. 8). «Наши же, — по словам Михалона, — презирают эту плату и предоставляют заниматься войной беглым московитам и татарам». Таким образом, он полагает возможным возвращение от товарно-денежных отношений к глухим временам феодализма.

Для упорядочения службы и обеспечения воинов землей Михалон предлагает провести «измерение всех земель и пашен, принадлежащих как дворянам, так и простым людям», и обложить всех одинаковой земельной податью, сделав так, чтобы «тот, у кого земли больше, больше и вносил бы». Это было покушение на одну из самых дорогих шляхте привилегий! Только  однажды, в 30-е гг. XVI в., польская шляхта готова была согласиться на такой шаг. В другое время, даже в момент наивысшего подъема так называемого экзекуционистского движения, ратовавшего за восстановление королевского домена, укрепление казны и армии, реформу суда, польская шляхта, готовая поступиться некоторыми своими преимуществами, не допускала возможности  возложить бремя оборонных расходов на шляхетские фольварки.

Михалон Литвин обращает особое внимание на новую военную силу — запорожское казачество, которое упорно рекомендует привлечь для охраны границ. При описании днепровских порогов он предлагает организовать здесь «защиту», использовав казаков, которые нападают на татар. Кроме того, он считает, что воинов можно набрать и в Киеве, «изобильном людьми». Насущной необходимостью представлялась Михалону и судебная реформа, поскольку система судопроизводства вызывала широкое недовольство в княжестве, как и в Короне Польской.

Михалон стоит на страже интересов малоимущего шляхтича, выступает против магната, имеющего другую подсудность, против которого невозможно найти низшего судебного исполнителя  («аппаритора» — вижа). Он сетует на судебные порядки по уголовным делам, когда вор поступает в соответствии с феодальной юрисдикцией под суд своему же собственному господину, куда он нес краденое. Михалон высоко оценивает судопроизводство, принятое у татар, среди которых суду кадия повинуются «и знать, и вожди с народом равно и без различия.., а также все до единого живут по одному и тому же закону», Он приводит и другой, положительный, с его точки зрения, пример — суд Короны Польской. При этом Литвин противопоставляет судебные установления Короны Польской (Пиотрковский статут 1511 г.) и Великого княжества Литовского (статут 1529 г.), обнаруживая стремление уравнять положение польской и литовской шляхты. Критикуя законные и незаконные поборы в суде, передачу правосудия в руки частных лиц, недостатки существующих законов и процессуальных норм, Михалон Литвин выразил настроение широких — и не только шляхетских! — кругов общества Литвы. В этом его голос сливался с голосами решительных сторонников польского экзекуционистского движения. Еще одна сфера, нуждающаяся, по мнению. Михалона, в реформах, — это административная система. Монополизация власти в руках магнатов вызывает его филиппики о том, что «в Литвании один человек занимает десять должностей, тогда как остальные исключены от исполнения их» (фр. 9). Ему нравится система местной власти в Русском государстве, где срок управления одной крепостью ограничивается одним-двумя годами и осуществляется двумя наместниками и двумя дьяками, что якобы предохраняет от взяточничества.                          далее

-->