Вт, 26.10.2021Приветствую Вас, Гость! | RSS

Публикация 1994 г.

МИХАЛОН ЛИТВИН

О НРАВАХ ТАТАР, ЛИТОВЦЕВ И МОСКВИТЯН

DE MORIBUS TARTARORUM, LITUANORUM ET MOSCHORUM

Предисловие

Трактат Михалона Литвина входит в серию иностранных записок о Руси и России, выпускаемой издательством Московского университета как продолжение другой, прерванной в 40-е годы серии «Народы СССР в записках иностранцев».

Сложился и остается неизменным тип издания — максимально комментированный текст с объяснением всех тех реалий, о которых идет речь в сочинениях иностранцев, что делает эти записки доступными для читателей любого уровня. Читателю, не имеющему специальной подготовки, сопровождающий записки «конвой» (вступительная статья, комментарий и научно-справочный аппарат) позволит правильно оценить степень информированности и объективности автора. Искушенному специалисту он может оказаться полезным для дальнейших научных изысканий. Студент обнаружит здесь применение теоретических принципов источниковедения на практике.

Трактат Михалона Литвина имеет некоторые особенности. Он не является путевыми записками или дипломатическим отчетом о миссии в Россию. Это полемическое сочинение, которое должно было прозвучать грозным предупреждением для соотечественников Литвина — политических и общественных деятелей Великого княжества Литовского. Поэтому естественны некоторые перекосы в оценке княжества и Российского царства, равно как и Крымского ханства. На долю двух последних достались панегирики, своему же отечеству Михалон Литвин, как истинный патриот, обращает массу упреков, частью и незаслуженных. Его труд — источник не столько по истории Российского царства или Крымского ханства, сколько по истории общественной мысли Литовского княжества за два десятилетия перед унией его с Короной Польской и образованием нового государства — Речи Посполитой.

Историей создания трактата и осмыслением его как источника занимались по преимуществу литовские ученые. Первое место среди них занимает М. Рочка. Авторы вступительной статьи максимально используют его наблюдения для ознакомления читающей на русском языке публики с выводами литовских коллег. Работу по переводу книги М. Рочки выполнила И. П. Старостина, благодаря которой была учтена также новейшая литература на литовском языке.

Авторы комментариев С. В. Думин, Ю. А. Мьщык, И. П. Старостина, М. А. Усманов, А. Л. Хорошкевич, обозначены в тексте соответственно инициалами С. Д., Ю. М., И. С., М. У., А. X. Библиография составлена А. Л. Хорошкевич. Иллюстрации подобраны И. П. Старостиной и А. Л. Хорошкевич.

Михалон Литвин и его трактат

В 1550 г. великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду II Августу был подан трактат «О нравах татар, литовцев и москвитян».

...Шел третий год его правления в качестве главы двух государств — Великого княжества Литовского и Королевства Польского. Оба эти государства находились под угрозой потери части своих земель. Реальную опасность для Литовского княжества представляли притязания могущественного восточного соседа: Русское государство упорно претендовало на территории,  входившие в состав Древней Руси, такие, как Киев, Полоцк Витебск. Отношения с Россией регулировались уже в течение полустолетия лишь силой оружия да периодически возобновляемыми временными соглашениями. В 1549 г. истекал срок предшествующего семилетнего перемирия. Однако ни одно из соглашении не решило территориальных споров, как не сделали этого и переговоры 1536-1537 гг., завершившие так называемую «стародубскую» войну. Вопрос о владении русскими городами по-прежнему оставался камнем преткновения. На переговорах бояре М. Ю. Захарьин и И. Ю. Щигона-Поджогин убеждали литовских послов: «Ведаете, из начала чья то отчина и куды прислухали Киев и иные городы; из начала то государя нашего отчина». Литовская сторона в свою очередь требовала «чтоб государь ваш поступился господарю нашему Великого Новагорода и Пскова», утверждая, что эти города «изначала отчина их господарей» 1.

Отношения между Литовским княжеством и Русским государством усугублялись еще и тем, что вплоть до времени написания трактата и даже позже глава Литовского государства и Польского королевства не признавал права Ивана IV на царский титул, который тот принял еще в 1547 г. А это грозило будущими осложнениями, как дипломатическими, так и военными, которые впоследствии подтолкнули к объединению Корону Польскую и Великое княжество Литовское в единое государство — Речь Посполитую, что произошло в 1569 г Страну раздирали и внутренние противоречия. Утверждение фольварочной системы привело к обострению отношений между магнатами и шляхтой. В руках первых фактически находилось все судопроизводство, что вызвало неудовольствие широкой массы шляхтичей. Не удовлетворяла их и система военной службы. На перепутье находилось развитие литовской культуры. С одной стороны, сюда, как и в Корону Польскую, доходили веяния Возрождения, с другой — по-прежнему прочны были традиции язычества. Гуманистически образованная верхушка феодалов и великокняжеской бюрократии тонула в массе сельских жителей, упорно сопротивлявшихся христианизации и ревниво оберегавших религию предков. Сам король Сигизмунд II Август был ренессансно образованным человеком. Зная о его любви к книгам, ему посвящали и посылали свои сочинения и З. Кальвин 2 и известные польские публицисты С. Ожеховский (1513-1566 гг.), и А. Фрич-Моджевский (ок. 1503-1572 гг.). С. Ожеховский, стремясь укрепить пропольские и прокатолические настроения короля и будучи недругом литовцев, посвятил королю в 1549 г. свой труд «Верноподданный или две книги о королевской власти Сигизмунду Августу» 3. В нем он призывал короля  опираться на шляхту, а не на магнатов, уважать католическую церковь, организовать защиту государства от татарских нападений и с этой целью направиться не в Литву, а в русские земли. Попытался он вмешаться и в личную жизнь молодого короля, которого отговаривал от брака с представительницей древнего аристократического литовского рода Барбарой Радзивилл. Еще ранее после смерти Сигизмунда I Старого он вместе с погребальной речью распространил памфлет против Барбары и Радзивиллов, чем доставил Сигизмунду II и Радзивиллам немало  хлопот 4. Король, приняв рукопись, похвалил Ожеховского, но надежды автора на публикацию его сочинения не сбылись. Король отнюдь не поощрял попытки разлучить его с Барбарой. Сигизмунд II поступил совершенно вопреки советам непрошеного наставника: он поехал не на Русь, но в Литву, к собственной супруге. Рукопись Ожеховского увидела свет лишь после смерти короля в 1584 г., хотя его стихи по случаю женитьбы Сигизмунда Августа в 1553 г. были приняты вполне благосклонно и напечатаны.

Антилитовские настроения польских публицистов не оставались незамеченными в Литовском княжестве. На Брестском сейме 1559 г. литовские представители во главе с Николаем Радзивиллом Черным требовали, чтобы король защитил Литву от несправедливых польских нападок, клеветы и претензий. Возмущение вызвала и содержавшая недоброжелательные по отношению к литовцам оценки хроника М. Кромера, второе издание которой было подготовлено в Базеле в 1558 г, Отпор нападкам поляков и самому Ожеховскому, в частности его сочинению 1564 г. («Quincunx»), в котором говорилось об инкорпорации Великого княжества Литовского в Польшу, давала полемическая брошюра «Разговор поляка с литвином». Таким образом, в общественной мысли Короны Польской и Великого княжества Литовского на протяжении нескольких последних перед их объединением в Речь Посполитую (1569 г.) десятилетий отмечалась борьба между литовцами и поляками.

В то же время противоречия, которые раздирали Великое княжество Литовское и определяли характер отношений страны с соседними государствами, не могли остаться без внимания его патриотично настроенных сограждан. В какой-то степени откликом на труд С. Ожеховского 1549 г. можно считать сочинение Михалона Литвина, адресованное королю. Литвин рассматривал недостатки Литовского государства, критиковал литовских панов, священников католической церкви, обвиняя их во всех внешнеполитических неудачах. Одновременно он ставил острейшие вопросы развития страны и ее грядущих судеб. Сопоставив положение, в котором оказалась его родина, с развитием соседних и южных государств, внутренняя ситуация в которых представлялась ему более благоприятной, он попытался извлечь из этого уроки для Великого княжества Литовского.

Впрочем, о содержании и направленности трактата можно судить лишь отчасти. Сочинение, написанное на латинском языке, дошло до нас не полностью — в выдержках, фрагментах. Судьба рукописи до сих пор не ясна.

Фрагменты трактата Михалона Литвина, объединенные в одной книге с сочинением Я. Ласицкого 5, были опубликованы в Швейцарии в городе Базеле в типографии К. Вальдкирха в 1615 г. Обе работы изданы по аутентичной рукописи, то есть оригиналу. Известный польский библиограф К. Эстрейхер считал, что трактат впервые увидел свет в Гданьске в 1609 г. 6 Однако его указание на 1609 г. ошибочно. К этому году относилось создание хроники польского историка Гербурта (Хербурта), изданной в Базеле Л. Кенигом в 1615 г. В ней-то и было указано, что ,к хронике приложены труды Михалона Литвина и Яна Ласицкого. Действительно, в библиотеке Краковского университета имеется экземпляр, в котором переплетены и хроника Хербурта, и труды Михалона Литвина и Яна Ласицкого. Такой же конволют есть в Британской библиотеке в Лондоне, Мюнхенской государственной библиотеке 7 (данные о таком конволюте привел Е. Залусский в 1832 г. 8). По-видимому, отдельного издания Л. Кенига не было.

Попытка удревнить публикацию трактата Литвина и отнести его к XVI в. предпринял и А. Межиньский 9. Свои выводы он основывал на тексте сочинения Я. Ласицкого «О богах Жемайтии» (1580 г.). В нем пересказывалась часть работы Литвина, в частности о прибытии в Литву предков литовского народа — римлян еще во времена Юлия Цезаря. Поэтому Межиньский предположил, что труд Михалона стал известен Ласицкому еще до 1580 г., и, более того, что сочинение Литвина к этому времени уже было опубликовано. Однако, как это доказал В. Манхардт, фрагмент, заимствованный из Михалона, принадлежит не Ласицкому, но Грассеру, издателю трудов Михалона и Ласицкого 10.

Не известно никакое раннее (XVI — начало XVII в.) издание «Трактата», хотя теоретически можно было бы предположить возможность первой публикации его и в типографии Краковского университета, и в Кенигсберге, и в типографии Радзивиллов в Бресте Литовском, действовавшей с 1553 г. 11

В течение XVII в. фрагменты трактата Михалона Литвина (полностью или в усеченном виде) несколько раз переиздавались,  преимущественно в первой половине XVII в. В сборнике Эльзевиров 1626, 1627, 1630 и 1642 гг. были воспроизведены те части сочинения, в которых были изложены представления Литвина о римском происхождении литовцев, суде и правосудии в Литве, об обычаях и образе жизни татар.

Первая из этих тем вошла и в историографию XVII в. В связи с отсутствием во второй половине XVII в. археологических данных филологические экскурсы историков и этнографов были единственными доказательствами тех или иных теорий этногенеза. Историки Пруссии В. X. Неттельхорст и К. Харткнох в 1674, 1679 и 1684 гг. либо приводили соответствующее место труда Литвина, либо пересказывали его 12. Однако уже тогда прозвучали и первые критические замечания (M. Преториус) в адрес теории Литвина.

В опубликованных сочинениях других авторов римское происхождение литовцев сомнению не подвергалось (В. Коннор в 1769 г., Т. Нарбут в 1837 г., И. Бендерис в 1867 г.). Последний учел и сходство некоторых верований, в том числе культ Эскулапа в Риме и Литве. На протяжении всей второй половины XVII — первой половины XVIII в. труд Михалона Литвина оставался известным лишь по изданиям Эльзевиров и извлечениям Харткноха (последними воспользовался И. Лелевель). Возрождение трактата из более чем столетнего забвения произошло благодаря усилиям А. Яблоновского, С. Мальт-Брюна,, И. Бандтке в середине XVIII — первой половине XIX в. Внимание исследователей привлекали освещенные в сочинении вопросы измерения земли, состояние права и образования в Литве 13,. употребление здесь русского языка. Позднее, уже в первой половине XIX в. интерес исследователей сконцентрировался на проблемах происхождения рукописи, ее автора, путях проникновения сочинения в Швейцарию, направленности трактата и т.д.

Относительно мотивов написания трактата исследователи первоначально черпали сведения из вступления к конволюту его издателя И. Я. Грассера. Это было посвящение кн. Октавиану Александру Пронскому, который покинул родину за много лет до 1615 г. ради путешествий по Франции, Италии и Испании и занятий в немецких университетах, в том числе и в Базеле, но после 1615 г. должен был вернуться в Речь Посполитую 14. И. Я. Грассер предполагал, что Пронскому, «без сомнения, придется по временам сражаться с татарами и москвитянами», в связи с чем ему полезно было бы знать «жизнь сих врагов».

Мнение Грассера о целях издания приняли первые русские исследователи и издатели фрагментов Михалона Н. Калачов и В. Антонович, познакомившие русского читателя с этим произведением в 1854, 1864 и 1890 гг. Первый переводчик трактата на русский язык С. Д. Шестаков пользовался экземпляром издания 1615 г., полученным Московским университетом благодаря содействию И. Даниловича 15.

Правда, В. Антонович к мнению Грассера добавил и свое толкование. «Автор, — писал он, — имел в виду не столько повествование о виденном и слышанном им, сколько цель дидактическую. Очевидно, весь рассказ направлен к тому, чтобы оказать влияние на молодого короля Сигизмунда-Августа и побудить его принять меры к исправлению нравов и подъему энергии в среде литовских земян. С этой целью Михаиле утрирует, с одной стороны, недостатки своих сограждан, с другой — добродетели соседей, причем нередко впадает в противоречие как с самим собою, так и с другими историческими свидетельствами» 16. В 1914 г. В. Н. Бочкаревым была высказана другая точка зрения на цель произведения: Литвин «...хотел осветить вопрос... с той стороны, на которую обращали наибольшее внимание представители господствующей в Западной Европе церкви» 17.

Первые попытки открыть имя автора, сделанные в середине XIX в., были довольно поверхностными. Так Ю. Ярошевич полагал, что трактат мог написать один из комиссаров, посланных по постановлению Брестского сейма (после 1544 г.) для проверки замков Литвы и Украины 18. Версия Ярошевича получила распространение как в польской, так и в литовской историографии 19.  С. Даукантас, основываясь на встречающихся в актовых документах замене имен Михайло — Мингайло («Minigailo alias Michal»), считал, что писателя звали Мингайлой 20. Эту версию принял и А. Межинский 21.

Первый издатель трактата Михалона Литвина на русском языке Н. Калачов предположил, что Михалон как литовец имел два имени: литовское («туземное») и христианское (иностранное) (оно-то и было Михалон) 22.

Более подробно вопрос об авторстве трактата рассмотрели К. Мельник и известный историк Литвы В. Антонович, предпринявшие второе издание на русском языке труда Михалона 23 Исходя из посылки, что имя автора Михаил, они попытались найти общественного деятеля ВКЛ середины XVI в. с таким именем, который мог бы быть автором этого труда. Обратив внимание на сообщение о дипломатической миссии в Крым и найдя среди других послов Михаила Тышкевича, ездившего в Крым в 1538 г., издатели приписали авторство ему. Именно это посольство по хронологии наиболее близко подходило ко времени составления трактата. Эта версия укрепилась 24 и в дальнейшем получила распространение. Гипотеза об авторстве Тышкевича была подкреплена авторитетом М. К. Любавского, поддержавшего и развившего ее в 1929 г., хотя и без ссылки на своих предшественников 25. В течение последующего полувека других гипотез не выдвигалось 26, несмотря на резкую критику версии об авторстве М. Тышкевича со стороны И. И. Лаппо. Последний отметил явное несовпадение с текстом отдельных  характеристик личности автора и предполагаемого кандидата (литовец, воспринявший идеи реформации католик и православный славянин). Он, зная о гипотезе Калачова, указал на возможное соответствие латинского имени Михаила и литовского Миколас. Однако реального лица со сходной биографией, гордящегося высоким происхождением своей родины и обладавшего комплексом информации автора, Лаппо не нашел 27. В 1929 г. к предположению о Литвине Тышкевиче пришел и И. Ионинас в процессе подготовки трактата к изданию на литовском языке. Публикация была осуществлена лишь в 1966 г.у после смерти Ионинаса. Задержка в публикации была вызвана сомнениями в правильности гипотезы, усилившимися после появления работы Лаппо 28. Ионинас высказывал свою точку зрения и в частных разговорах, и на научной конференции, проходившей на историко-филологическом факультете Вильнюсского университета 27 мая 1948 г. Тем временем К. Яблонские предложил иную версию авторства, которая, не будучи опубликованной, тем не менее стала известна Ионинасу. Яблонские считал, что трактат мог написать основатель местечка Гринкишки Микифор Гринько Ловейкович по прозвищу Михайло 29. Еще один литовский исследователь, Ю. М. Юргинис, первоначально принимал точку зрения Любавского 30. Параллельно с литовскими исследователями вопрос об авторстве трактата рассматривали и белорусские ученые, отчасти повторявшие выводы М. К. Любавского, отчасти развивавшие их: Михалон Литвин — православный славянин, представитель гуманистической мысли Белоруссии 31.

Разгадка, на наш взгляд, вполне убедительная, вопроса об авторстве трактата была предложена польским историком Е. Охманьским 32. На основании комплекса признаков, характеризующих автора (национальность, вероисповедание, социальное и имущественное положение, непосредственное знакомство с описанными в трактате народами, пребывание в Крыму во время татарского похода в направлении Венгрии), а также сведений  других источников, в том числе русских посольских книг 33, он убедительно доказал, что автором мог быть только Венцеслав (Венцлав, Вацлав) Миколаевич, живший около 1490-1560 гг., литовец по национальности, католик по вероисповеданию, латинский секретарь великокняжеской канцелярии в 1534-1542, 1547-1555 гг., в 40-е годы — староста скирстомойнский и росиенский 34. Он был единственным католиком среди послов в Крым, который в 1543 г. мог наблюдать сборы в поход на Венгрию. Член литовского посольства к младенцу Ивану IV в 1536 г. и к первому царю России в 1556 г., Венцеслав Миколаевич сохранил сильное впечатление от служб в Успенском соборе. По переговорам в Москве в 1536 г. он мог знать не только о сооружении русской стороной крепостей Себежа, Заволочья и Велижа на землях ВКЛ, но и об отказе своего посольства от притязаний на Велиж и ограничении требований лишь разрушением Себежа и Заволочья. Венцеслав Миколаевич — один из наиболее просвещенных людей своего времени, патриот, скрыл свое имя, опасаясь нападок затронутых его критикой  магнатов и священников. Его же владения располагались в Гедетанах, из потверждения купли на которые в 1528 г. выяснились имена его отца и деда — Миколай и Ян. На конференции в Сухуми в 1975 г. выводы Охманьского были оспорены Ю. М. Юргинисом, полагавшим, что реформацией мог быть затронут и православный, носивший, впрочем, литуанизированное имя Микайла (по аналогии с Ягайлой, Скиргайлой и т. д.) 35. Однако в последующей литературе точка зрения Е. Охманьского об авторе трактата получила признание 36. Е. Охманьскому удалось исследовать и социальный и имущественный статус Михалона, объясняющий идейные позиции последнего.

Изучение вопроса об авторстве трактата продолжил М. Рочка, известный литовский филолог. Он исследовал этот вопрос в тесной связи с художественными особенностями, стилем произведения, а также в контексте современной литовской истории на фоне явлений культуры с широким привлечением польских, литовских, русских источников и литературы. Рочка указал, что художественный образ автора, созданный в этом произведении, может отличаться от подлинного. Много внимания исследователь уделил имени автора.

В историографии оно употреблялось в самых различных формах — Mykolas, Mykalojus, Mikaiunas — на литовском языке, Michal-Michalon — на польском, Михаиле, Михаиле — на русском, Michalo — на латыни. Разнобой в написании имени вносил известную путаницу в понимание вопроса об авторе трактата. Рочка вернулся к тем формам, которые представлены в самом издании 1615 г., и сопоставил их с современными — в литовском, польском, а также в латинском языках. В тексте трактата имя автора встречается в родительном падеже (в конце книги, в ее названии и в надписи над текстом) в форме Michalonis. В именительном падеже имя Michalo названо Грассером в конце первого фрагмента, во введении к труду Ласицкого «О богах Жемайтии» и во вступлении к конволюту, напечатанном Кенигом 37. Казалось бы, такая форма должна была соответствовать распространенной в Литве форме этого  имени в латинской транскрипции 38. Однако в XVI в. в латинских памятниках Литвы такой формы не встречается. В XV же столетии в латинских рукописях написание Michalo употреблялось как неформализованная фамилия. На этом основании Рочка сделал вывод, что Michalo-Michalonis в трактате обозначает не имя, а фамилию.

Родительный падеж этого имени выдает распространение в Литве польского обычая склонять имя Михало по латинскому образцу. Европейская ренессансная мода латинизировать или грецизировать имена и фамилии проникла в середине XVI в. и в Литву (Mossuidius, Rapagelaniis, Culviensis). He чужд был ей и автор трактата, который охотно заменил Саковичей и Сунгайловичей латинизированными родовыми именами Sacones et Sungailones (от Saka, Sungaila), а короля именовал Wladfe-lavum... Jagelonem. В этом он ничем не отличался от своих современников. Так, у П. Роизия в его латиноязычном обращении к Николаю Радзивиллу встречаем: ad Nicolaum Radivilonem, а в литовской литературе на латинском языке: Lizdeico-Lizdeiconis, Vaidilo-Vaidilonis 39.

Окончание-о в имени Michalo не свойственно литовсому языку, в котором обычно окончание -а. Рочка объясняет появление окончания-о двумя обстоятельствами, с одной стороны влиянием польского языка, в котором короткое литовское -а. превращается в-о, с другой — диалектными особенностями: в окрестностях Вильнюса слова с окончанием -а в именительном падеже произносились с более или менее отчетливым оттенком «о». К Вильнюсскому региону, а именно к Майшягале ведет и другой факт: в XVI в. здесь были распространены отчества с окончанием -onis,-anis и соответствующие прозвища-фамилии. При этом, как и в трактате, латинскому родительному падежу соответствует литовский именительный. Автор трактата пренебрег падежными различиями и в списке литовских слов и соответствующих им латинских синонимов. Так, для именительного падежа литовского слова «ночь» (naktis) латинский синоним приведен не в именительном падеже (nох), а в родительном (noctis). То же и в случае со словом «внук» (nepotis вместо nepos). Весьма вероятно, что автор, желая носить модную латиноязычную фамилию, имел в виду литовское отчество-фамилию — Mikalonis. Аналогичные предположения уже высказывались в литературе, и имя Michalo производилось от литовских отчеств Mikaliunas, Mikalionis, Mikalonis 40. Последнее наиболее близко по звучанию к латинскому Michalonis, тем более если учесть, что при написании корневой части этого имени в Литве  XVI в. еще сохранялось ch 41. По мнению Рочки, отчество-фамилия Mikalonis могла быть производным не только от Mykolas, но и от Mykalojas, от имени Nikolai, Nikolaus, также проникшем в Литву после крещения. Имена Michael-Nicolaus не только в разговорной речи, но и в рукописях смешивались. Автор трактата различает формы: Michalo-Michaloni от имени Михаил (Michael-Michaelis). Так, Михаила Львовича Глинского он именовал Michael-Michaelis.

Таким образом, лингвистические наблюдения Рочки привели его к выводу о том, что автор трактата — литовец, родом предположительно из Майшягалы, носил отчество-фамилию Michalonis, производную от имени Николай 42.

Эти наблюдения Рочки не дали ему возможности согласиться с теорией псевдонима, которой придерживались некоторые исследователи — Ионинас и Охманьский. Рочка же не видел оснований для того, чтобы автор, легко узнаваемый современниками по тем биографическим данным, которые он сам сообщает, вынужден был бы укрываться под псевдонимом. По его мнению, ни выраженная в трактате жесткая критика деятелей католической церкви, ни аналогичная позиция автора по отношению к королевской власти не вступали в противоречия как с решением Тридентского собора, запретившего печатать о «священных делах» с уклонениями от ортодоксальной точки зрения, так и с эдиктом Сигизмунда Старого 1547 г., предусматривавшего запрет на печатные издания, оскорбляющие королевскую власть. Имя автора полемического трактата осталось, считает Рочка, загадкой для нас лишь потому, что его творчество оказалось заслоненным деятельностью Николая Радзивилла Черного — видного государственного деятеля, сторонника независимости Литвы. Покровитель безвестных литераторов предпочитал, чтобы они таковыми и оставались. Сочинения этих авторов «Разговор поляка с литвином», «История Литвы» (1560 г.), заказанная Радзивиллом и ему посвященная, входят в серию, состоящую из вышеназванных сочинений, а также пасквиля против П. Роизия, поддерживавшего нападки Радзивилла на папского посланника А. Липомана и подписанного неразгаданным псевдонимом Р. К. Сармат, письма якобы самого Радзивилла против того же католического деятеля 43. Рочка не довел своей мысли до логического конца, и роль Николая Радзивилла Черного в его построениях остается неясной.

Поэтому в послесловии к исследованию литовского филолога, скончавшегося в 1983 г., другой исследователь, Г. Забулис, увидел предположение о том, что «авторство исследуемого источника следует связать с Николаем Радзивиллом, под именем  которого могут скрываться один или даже несколько неизвестных нам авторов «Трактата». Этот вывод, впрочем, противоречит всему ходу рассуждений Рочки.

Что же касается самого Г. Забулиса, то он сосредоточил свое внимание на имени автора 44. Вслед за Рочкой он отметил несоответствие формы Michalonis имени Михаил или Mykolas, но не согласился с утверждением Любавского о бытовании на Украине и Руси народной формы Михало от Михайле, как противоречащим грамматическим нормам языка трактата. Его автор не вульгаризировал имена, но педантично указывал их латинские соответствия (Иван III — Johannes, Василий III — Basilius, Иван IV — Johannes Basilii) даже в фольклорных выражениях. Судя по орфографии (на которую, впрочем, мог повлиять и наборщик текста), автор трактата не различал k и х в словах Samarchah, Mecha вместо k стоит ch, в словах Moschorum, Moschovitae, Moscorum, Moscovitae наряду с с встречается и chi. Поэтому-то Забулис и выступил против идеи о литванизации имени Михало в Михаила. Латинское имя Michalonis или Micalonis Забулис выводит из родительного падежа Mikalojonis. (именительный Mikalojus), которое является литовским соответствием польскому имени Mikolaj, латинскому Nikolaus. Хотя в Литве в XVI в. не было устоявшихся фамилий, передаваемых из поколения в поколение, но привилегированные слои уже использовали фамилии-отчества или фамилии по месту владения. Возможно, и в данном случае имело значение желание употребить почетное отчество-фамилию, как бы подчеркивающее давность фамилии. Литовец, гордившийся итальянским происхождением предков, предпочел славянской форме отчества с суффиксом -евич (Миколаевич) суффикс -onis, распространенный в отчествах вильнюсского региона, тем более что этот суффикс ассоциируется с многими латинскими именами на-о в родительном падеже третьего склонения: Catonis, Ciceronis, Maronis, Nasonis, Varronis и т. д.

По мнению Забулиса, очевидно желание автора сблизить свое имя с латинскими с помощью литовского прозвища-фамилии.

После появления работ Е. Охманьского с его стройной и доказательной концепцией авторства Венцеслава Миколаевича у исследователей появился интерес к генеалогии потомков Михалона. Подробные сведения о роде Венцлава Миколаевича представлены в обстоятельных исследованиях Е. Римши 45. Первым зафиксированным в источниках предком Венцлава Миколаевича  был его дед Ян, упоминаемый в отчестве его сына Миколая, в документах его внука Венцлава. Можно говорить о предках Венцлава в Майшягале по крайней мере с конца XV в. Венцлав (около 1490-1560 гг.), вероятно, был старшим сыном в семье и имел несколько братьев и сестер. Его отец Миколай Янович держал в Майшягале небольшое хозяйство из двух служб 46. Вероятно, Венцлав Миколаевич получил образование в Краковском 47 университете.

Венцлав впервые выступает в письменных источниках как писарь (вероятно, Вильнюсского воеводы, как свидетельствует ряд источников) 48 9 — 12 апреля 1521 г.49 Он был дважды женат. От первой жены Екатерины Станиславовны (умерла до 1537 г.) у него был сын Венцлав Агриппа, впоследствии известный деятель культуры Литвы второй половины XVI в. Неизвестно, кто были родственники жены Венцлава Миколаевича. Однако, судя по тому, что ее сын в 1554 г. продал за 300 коп грошей доставшуюся ему по наследству от матери часть Яшунского двора, социальное и имущественное положение Екатерины Станиславовны было довольно высоким 50. Вероятно, при содействии вильнюсского воеводы А. Гоштальда Венцлав Миколаевич в 1529 г. временно был земским писарем в г. Бельске. Второй женой Венцлава стала Дорота, дочь майшягальского хоружего Мартина Белевича. Второй брак принес ему еще двух сыновей — Венцлава и Яна. Вероятно, при посредстве А. Гоштальда Венцлав Миколаевич стал в 1534 г. секретарем великокняжеской канцелярии, в которой остался служить до конца жизни. В 1536-1537 гг., а также в 1555-1556 гг. он участвовал в посольствах в Москву, в 1542-1543 гг. был с посольством в Крыму, в 1554 г. с Остафием Воловичем принимал в Люблине московских послов. Кроме службы в канцелярии он являлся медницким державцей (старостой), наместником в Скирстомони и в Россиенах 51. Личное состояние Венцлава Миколаевича неуклонно возрастало. В 1528 г. он выставлял на военную службу одного коня, около 1529 г. ему принадлежало более четырнадцати служб, увеличивал он свои имения и в дальнейшем 52. Как свидетельствует его договор с родственниками («кровными») Коневичами, вписанный 3 июня 1552 г. в книги вильнюсского наместника, Венцлав Миколаевич имел в Майшягальской  вотчине вассальное боярство 53. По-видимому, он умер в первой половине февраля 1560 г. или еще раньше 54.

Е. Римша установил, что семья Венцлава Миколаевича пользовалась гербом Дембно. В 1987 г. исследователь нашел печать с этим гербом и инициалами на нем VN (Venceslaus Nicolaus) в Отделе рукописей Научной библиотеки Вильнюсского университета 55. Это весьма древний герб. Во время Городельской унии в 1413 г., когда литовская шляхта получила право пользоваться польскими гербами, герб Дембно принял Альберт (Войтех) Корейва, родом, вероятно, из нынешних Саугунишков (de Sowgodsko, Sowguttendorf) в окрестностях Майшягалы или Дукшты. Возможно, немногочисленные владельцы герба в далеком прошлом  находились в родстве, в том числе и с упомянутым Кореивой. Согласно геральдической традиции ВКЛ XVI — первой половины XVII в., в первых двух полях объединенного ,герба помещались гербы родителей, а в третьем и четвертом — бабушек. Герб В. Агриппы и его племянника А. Агриппы позволяет предположить, что мать Агриппы имела герб Лелива, а бабушки — Ванагос и Долива (или Трестка) 56.

Анализ текста IX фрагмента, согласно Римше, содержит дополнительные сведения, позволяющие отождествить Михалона с Венцлавом Миколаевичем, которому в октябре 1553 г. было поручено переписать и обложить налогом принадлежащие Турции стада, пригоняемые в низовья Днепра 57. Определенным подтверждением этого же вывода служит установленный Е. Римшей факт родства Венцлава Миколаевича и Агриппы. Последний обучался в Лейпцигском (1545 г.). Краковском (1548 г.), Виттенбергском протестантском университетах. В 50-е годы, подобно отцу, пользовался покровительством вильнюсского воеводы и канцлера Николая Радзивилла Черного, у которого в 1552 г. он был придворным (коморником). Наследник литературного таланта отца, он близок был к нему по своим взглядам. В первом сочинении на смерть родственника Николая Радзивилла Яна Радзивилла, изданном в Виттенберге в 1553 г., Венцлав Агриппа так же остро, как это делал отец, критиковал крупных магнатов, предающихся азартным играм 58. Свои сочинения он, как, впрочем, и некоторые другие его современники, подписывал Lithuanus или Litwin 59.

Так же называли его и современники 60. Имя Агриппа, римское по происхождению, соответствовало амбициям отца, причислявшего свой народ к итальянцам. Лютеранин Агриппа был женат на некоей Магдалене (в первом браке Пелгримовской), останки которой покоятся в лютеранской церкви в Гедетанах, основанной ее мужем около 1568 г. Пасынок Агриппы, сын Магдалены Пелгримовской, которому Агриппа завещал свою библиотеку латинских и немецких книг, проявил себя в литературе, служил в великокняжеской канцелярии, занимал административные посты. Мужем его сестры Эстер был известный поэт Градаускас, маршалок в 1588 г., связанный с великокняжеской  канцелярией 61. Таким образом, семья Венцлава Миколаевича на протяжении трех поколений в XVI в. являлась носителем духовной и литературной традиции.                            далее