Чт, 20.01.2022, 04:50
Приветствую Вас Гость | RSS

Сойка-Soika Русь самобытная

Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

М.Горьк

 «...Если быть последовательным, то для знакомства с идеологией классового врага, по Горькому, надо печатать не только старое барахло 60-70 гг., но и современных... Почему ограничиваться старинными романами, а не преподнести нашей публике Арцыбашевых и Сологубов с их гораздо более свежей клеветой против революции?.. Из предложений подобного рода вытекает вывод о пользе издания контрреволюционной литературы Троцкого, Зиновьева, Каменева, известных руководителей правой оппозиции...». В январе 1935 года печатается «Открытое письмо А. М. Горькому» Панфёрова, в котором он обвиняет Горького не только в предвзятом отношении к нему, Фадееву и другим, но и в защите «клеветника на коммунистов» Зазубрина и Д. Мирского.
В части мемуаров прямо говорится, что последний год жизни Горький провёл под наблюдением НКВД или даже под негласным домашним арестом.
Кабинет литературного секретаря Горького Петра Крючкова был соединен прямой телефонной линией с кабинетом главы НКВД Генриха Ягоды. Крючков держал Горького в информационной изоляции, отсеивая все письма с просьбами о помощи (например, письмо арестованного Каменева Горький не получил).
В год смерти Горький пишет письмо Сталину, в котором резко осуждает травлю Дмитрия Шостаковича: «"Сумбур", а — почему? В чем и как это выражено — "сумбур"? Тут критики должны дать техническую оценку музыки Шостаковича. А то, что дала статья "Правды", разрешило стае бездарных людей, халтуристов всячески травить Шостаковича. Выраженное "Правдой" отношение к нему нельзя назвать "бережным", а он вполне заслуживает именно бережного отношения как наиболее одаренный из всех современных советских музыкантов».
Семья и личная жизнь
Жена в 1896—1903 гг. — Екатерина Павловна Пешкова (урождённая Волжина) (1876—1965). Развод официально не оформлялся
Сын — Максим Алексеевич Пешков (1897—1934), его жена Введенская, Надежда Алексеевна («Тимоша»)
Внучка — Пешкова, Марфа Максимовна (умерла в 2021 г.), её муж Берия, Серго Лаврентьевич
Правнучки — Нина и Надежда
Правнук — Сергей (носили фамилию «Пешков» из-за судьбы Берии)
Внучка — Пешкова, Дарья Максимовна, её муж Граве, Александр Константинович
Правнук — Максим — советский и российский дипломат
Правнучка — Екатерина
Праправнук — Алексей Пешков, сын Екатерины
Праправнук — Тимофей Пешков, PR-технолог, сын Екатерины
Дочь — Екатерина Алексеевна Пешкова (1901—1906), умерла от менингита
Приёмный и крёстный сын — Пешков, Зиновий Алексеевич, брат Якова Свердлова, крестник Горького, взявший его фамилию, и де-факто приёмный сын, его жена (1) Лидия Бураго
Фактическая жена в 1903—1919 г.г. — Мария Фёдоровна Андреева (1868—1953) — актриса, революционерка, советская государственная и партийная деятельница
Приёмная дочь — Екатерина Андреевна Желябужская (отец — действительный статский советник Андрей Алексеевич Желябужский) + Абрам Гармант
Приёмный сын — Желябужский, Юрий Андреевич (отец — действительный статский советник Андрей Алексеевич Желябужский)
Сожительница в 1920—1933 гг. — Будберг, Мария Игнатьевна (1892—1974) — баронесса, предположительно двойной агент ОГПУ и английской разведки
Окружение Максима Горького
Варвара Васильевна Шайкевич — жена А. Н. Тихонова (Сереброва), возлюбленная Горького, предположительно имевшая от него дочь Нину. Факт биологического отцовства Горького считала бесспорным в течение всей жизни и сама балерина Нина Тихонова (1910—1995).
Александр Николаевич Тихонов (Серебров) — литератор, помощник, друг Горького и Андреевой с начала 1900-х годов.
Иван Ракицкий — художник, проживал в семье Горького на протяжении 20 лет.
Владислав Ходасевич, его жена Нина Берберова, племянница Валентина Михайловна и её муж Андрей Дидерихс.
Яков Израилевич.
Пётр Крючков — литературный секретарь, затем директор Архива Горького, в 1938 году вместе с Ягодой расстрелян по обвинению в убийстве сына Горького.
Николай Буренин — большевик, член «боевой технической группы» РСДРП, сопровождал в поездке по Америке, музыкант, каждый вечер в США играл для Горького.
Олимпиада Дмитриевна Черткова («Липа») — медсестра, друг семьи.
Евгений Г. Кякист — племянник М. Ф. Андреевой.
Алексей Леонидович Желябужский — племянник первого мужа М. Ф. Андреевой, писатель, драматург.
Концепция бессмертия
«Вообще же смерть, в сравнении с длительностью жизни по времени и с её насыщенностью великолепнейшим трагизмом — момент ничтожный, к тому же лишённый всех признаков смысла. И если это страшно — то страшно глупо. Речи на тему «вечного обновления» и т. д. не могут скрыть идиотизма так называемой природы. Было бы разумнее и экономичней создать людей вечными, как, надо полагать, вечна вселенная, тоже не нуждающаяся в частичном «разрушении и возрождении». О бессмертии или долголетнем бытии необходимо позаботиться воле и разуму людей. Совершенно уверен, что они этого достигнут».
Максим Горький, из письма Илье Груздеву, 1934
Метафизическая концепция бессмертия — не в религиозном смысле, а именно как физического бессмертия человека, — занимавшая ум Горького на протяжении десятилетий, базировалась на его тезисах о «полном переходе всей материи в психическую», «исчезновении физического труда», «царстве мысли».
Эта тема обсуждалась и была подробно законспектирована писателем в ходе беседы с Александром Блоком, состоявшейся 16 марта 1919 года в Санкт-Петербурге, в издательстве «Всемирная литература», на праздновании мнимого 50-летнего юбилея Горького («юбиляр» убавил себе год). Блок был настроен скептически и заявил, что в бессмертие не верит. Горький в ответ возразил, что число атомов во Вселенной, каким бы невообразимо огромным оно ни было, — всё равно конечно, а следовательно вполне возможно «вечное возвращение». И через многие столетия опять может получиться так, что Горький и Блок снова будут вести диалог в Летнем саду «таким же хмурым вечером петербургской весны». Спустя 15 лет тему бессмертия Горький с прежней убеждённостью обсуждал с врачом, профессором А. Д. Сперанским.
По возвращении в СССР в 1932 году, Горький обратился к Сталину с предложением создать Всесоюзный институт экспериментальной медицины (ВИЭМ), который занимался бы, в частности, и проблемой бессмертия. Сталин поддержал просьбу Горького, институт был в том же году создан в Ленинграде на базе прежде существовавшего Императорского института экспериментальной медицины, основанного принцем Ольденбургским, являвшимся попечителем института до февраля 1917 года. В 1934 году институт ВИЭМ был переведён из Ленинграда в Москву. Одной из приоритетных задач института было максимальное продление человеческой жизни, эта идея вызвала сильнейший энтузиазм Сталина и других членов Политбюро. Сам Горький, будучи тяжело больным человеком, относясь к собственной неотвратимо приближающейся смерти равнодушно, иронически и даже презирая её, верил в принципиальную возможность достижения научными средствами человеческого бессмертия. Друг и врач Горького, заведующий отделом патофизиологии ВИЭМ, профессор А. Д. Сперанский, с которым Горький постоянно вёл доверительные беседы о бессмертии, считал в разговоре с писателем максимальным научно обоснованным пределом продолжительности жизни человека, и то в отдалённой перспективе, 200 лет. Однако профессор Сперанский прямо сказал Горькому, что сделать человека бессмертным медицина не сможет никогда. «Плохая ваша медицина», — вздохнул Горький с большой обидой за возможности идеального человека будущего.
Горький и еврейский вопрос
В жизни и творчестве Максима Горького еврейский вопрос занимал значительное место. Для современного мирового еврейства Горький традиционно — самый почитаемый из советских писателей нееврейского происхожденияисточник не указан 31 день.
Одним из девизов жизни Горький признавал слова еврейского мудреца и законоучителя Гиллеля: «Если я не за себя, то кто же за меня? А если я только за себя, то что же я?» Именно эти слова, по убеждению Горького, выражают самую суть коллективного идеала социализма.
В 1880-х годах писатель в очерке «Погром» (впервые опубликован в сборнике «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая», 1901) с гневом и осуждением описал еврейский погром в Нижнем Новгороде, свидетелем которого он стал. А тех, кто громил еврейские жилища, изобразил выразителями «тёмной и озлобленной силы».
В 1914 году, в ходе Первой мировой войны, когда евреев массово выселяли из прифронтовой зоны русско-германского фронта, по инициативе Горького было создано Русское общество для изучения еврейской жизни и в 1915 году начат выпуск публицистического сборника «Щит» в интересах защиты евреев.
Горький написал несколько статей о евреях, где не только возвысил еврейский народ, но и объявил его основоположником идеи социализма, «движителем истории», «дрожжами, без которых невозможен исторический прогресс». В глазах революционно настроенных масс такая характеристика выглядела тогда весьма престижно, в охранительных консервативных кругах — вызвала насмешку.
Применительно к лейтмотиву своего творчества Горький нашёл в евреях тех самых «идеалистов», которые не признавали утилитарного материализма и во многом соответствовали его романтическим представлениям о «новых людях».
В 1921—1922 годах Горький, пользуясь своим авторитетом у Ленина и Сталина, лично помог 12 еврейским писателям во главе с крупным сионистом, поэтом Хаимом Бяликом эмигрировать из Советской России в Палестину. Вследствие этого события Горького причисляют к деятелям, стоявшим у истоков выезда советских евреев на исторические территории Земли обетованной.
В 1906 году, выступая на еврейском митинге в Нью-Йорке, Горький произнёс речь, которая затем была опубликована статьёй под названием «О евреях» и вместе со статьёй «О „Бунде“» и очерком «Погром» составила вышедшую в том же году отдельным изданием книгу Горького, посвящённую еврейскому вопросу. В нью-йоркской речи Горький, в частности, заявил: «В продолжение всего тяжёлого пути человечества к прогрессу, к свету, на всех этапах утомительного пути еврей стоял живым протестом, исследователем. Он всегда был тем маяком, на котором гордо и высоко разгорался над всем миром неослабный протест против всего грязного, всего низкого в человеческой жизни, против грубых актов насилия человека над человеком, против отвратительной пошлости духовного невежества». Далее в своей речи с трибуны Горький распространялся о том, что «одна из причин ужасной ненависти к евреям — это то, что они дали миру христианство, подавившее в человеке зверя и разбудившее в нём совесть — чувство любви к людям, потребность думать о благе всех людей».
Впоследствии учёные и историки много спорили о странном понимании Горьким христианства как иудейской религии — некоторые списывали это на отсутствие у писателя базового образования по Закону Божьему и знаний в религиоведении, другие считали необходимым делать поправку на исторический контекст. Вместе с тем интерес учёных и литературоведов вызывали также интерес Горького к Ветхому Завету и, в особенности, к Книге Иова.
В дореволюционной России отдельные литературные критики подозревали Горького и в антисемитизме. Поводом к таким предположениям послужили слова некоторых персонажей писателя — например, Григория Орлова в первой редакции рассказа «Супруги Орловы». Под «антисемитским» углом частью критиков воспринимался и рассказ «Каин и Артём». Литературоведы более позднего периода отмечали, что рассказ амбивалентен, то есть даёт возможность множественных интерпретаций, извлечения разных смыслов — даже противоположных и взаимоисключающих, при том что подлинный авторский замысел был известен только Горькому.
В предисловии к сборнику «Горький и еврейский вопрос», изданном в 1986 году на русском языке в Израиле, его авторы-составители Михаил (Мелех) Агурский и Маргарита Шкловская признавали: «Вряд ли найдётся русский культурный или общественный деятель XX века, который бы в такой мере, как Максим Горький, был знаком с еврейскими проблемами, с еврейскими культурными ценностями, еврейской историей, политическими и духовными исканиями еврейского народа».
Сексуальность Горького
Повышенную сексуальность Горького, отразившуюся в его творчестве, отмеченную многими его современниками и находившуюся в загадочном противоречии с многолетней тяжёлой хронической болезнью, выделяют писатели и литературоведы Дмитрий Быков и Павел Басинский. Подчёркивались уникальные особенности мужской природы организма Горького: он не испытывал физической боли, обладал сверхчеловеческой интеллектуальной работоспособностью и весьма часто манипулировал своей внешностью, что подтверждает множество его фотографий. В связи с этим ставится под сомнение корректность диагноза чахотки, которая, согласно общепризнанному эпикризу, развивалась у Горького в течение 40 лет, в отсутствие антибиотиков, — и тем не менее писатель сохранял трудоспособность, выносливость, темперамент и незаурядную потенцию на протяжении всей жизни, почти вплоть до кончины. Свидетельством этого являются многочисленные браки, увлечения и связи Горького (порой мимолётные, протекавшие параллельно), сопровождавшие весь его писательский путь и засвидетельствованные множеством не зависимых друг от друга источников. Ещё в письме 1906 года Леониду Андрееву из Нью-Йорка только что прибывший в Америку Горький отмечает: «Интересна здесь проституция и религия». Распространённым среди современников Горького было утверждение о том, что на Капри «Горький в отелях не пропускал ни одной горничной». Это качество личности писателя проявило себя и в его прозе. Ранние произведения Горького осторожны и целомудренны, однако в поздних, отмечает Дм. Быков, «он перестаёт стесняться чего бы то ни было — даже Бунину далеко до горьковского эротизма, хотя у Горького он никак не эстетизирован, секс описывается цинично, грубо, часто с отвращением». Помимо известных возлюбленных Горького мемуаристки Нина Берберова и Екатерина Желябужская указывали также на связь Горького с женой писателя Александра Тихонова (Сереброва) Варварой Шайкевич, чья дочь Нина (род. 23 февраля 1910) ошеломляла современников своим сходством с Горьким. Крайне нелестная для пролетарского классика прижизненная версия, циркулировавшая среди его знакомых, указывает на страсть Горького к собственной невестке Надежде, которой он дал прозвище Тимоша. По воспоминаниям Корнея Чуковского, последняя пассия Горького Мария Будберг привлекла писателя не столько красотой, сколько «невероятной сексуальной притягательностью». О прощальных крепких, здоровых объятиях и страстном, далеко не братском поцелуе уже умирающего Горького вспоминала его домашняя медсестра Липа — О. Д. Черткова.
Гиперсексуальность Горького связывают с событиями его юности. Согласно распространённой среди литературоведов трактовке, история потери невинности 17-летним Алёшей Пешковым описана в рассказе «Однажды осенью», где герой проводит ночь с проституткой на берегу под лодкой. Из текстов позднего Горького следует, что в юные годы он с неприязнью воспринимал телесные отношения, не основанные на духовной близости. В рассказе «О первой любви» Горький пишет: «Я верил, что отношения к женщине не ограничиваются тем актом физического слияния, который я знал в его нищенски грубой, животно простой форме, — этот акт внушал мне почти отвращение, несмотря на то, что я был сильный, довольно чувственный юноша и обладал легко возбудимым воображением».
Оценки
Иван Бунин, выигравший у Горького конкуренцию за Нобелевскую премию по литературе, признавал «мастеровитость» Горького, но не видел в нём крупного таланта, и его мировую славу считал «беспримерной по незаслуженности». В письме к Алданову Бунин писал: «Я только что прочёл — впервые — „Мои университеты“ Горького. Это нечто совершенно чудовищное — не преувеличиваю! — по лживости, хвастовству и по такой гадкой похабности, которой нет равной во всей русской литературе!» Много раз в эмиграции он публично критиковал Горького за богемный образ жизни, долгое проживание в комфортных условиях на европейских курортах, наличие неумеренно большой для пролетарского писателя собственности в России, театральное поведение в обществе. В компаниях литераторов и других творческих деятелей Горький, по наблюдениям Бунина, держался нарочито угловато и неестественно, «ни на кого из публики не глядел, сидел в кружке двух-трёх избранных друзей из знаменитостей, свирепо хмурился, по-солдатски (нарочито по-солдатски) кашлял, курил папиросу за папиросой, тянул красное вино, — выпивал всегда полный стакан, не отрываясь, до дна, — громко изрекал иногда для общего пользования какую-нибудь сентенцию или политическое пророчество и опять, делая вид, что не замечает никого кругом, то хмурясь, то барабаня большими пальцами по столу, то с притворным безразличием поднимая вверх брови и складки лба, говорил только с друзьями, но и с ними как-то вскользь, — хотя и без умолку…» Упоминалось также о грандиозном банкете, который в декабре 1902 года в московском ресторане закатил Горький после премьеры в МХТ своей пьесы «На дне», посвящённой нищим, голодным и оборванным обитателям ночлежек.
Василий Розанов характеризует зрелого Горького как «наглого мастерового», отмечая, что тот был таким не всегда — «он родился скромным, с душою и с некоторым талантом». Горького-писателя по убеждению Розанова погубило сотрудничество с оппозиционно настроенными литераторами и редакторами. Он считал Горького фигурой несамостоятельной, управляемой революционно настроенным окружением: «Сам Горький, человек совершенно необразованный, едва только грамотный, или ничего не думал, или очень мало думал: за него думали другие, „лысые старички“ и „неспособные радикалы“».
Низкого мнения о литературных достоинствах Горького был известный критик начала XX века Юлий Айхенвальд. Он упрекает Горького в пошлости, однообразии, резонёрстве, банальности, плоских афоризмах и притчах, к месту и не к месту изрекаемых персонажами. По мнению Айхенвальда, герои Горького не производят впечатления реальных людей; они сделаны по одному шаблону, не имеют индивидуального языка, говорят «одинаково складно и ладно, хитро, красно, с вывертами и каламбурами». Айхенвальд характеризует Горького как мелкого интеллигента, который, несмотря на богатый жизненный опыт, не смог преодолеть мертвящей книжности. «Колеблясь между природой и образованностью, он ушёл от стихийного невежества и не пришёл к истинному и спокойному знанию, и весь он представляет собою какой-то олицетворённый промежуток, и весь он поэтому, в общей совокупности своего литературного дела, рисуется нам как явление глубоко некультурное».
В отсутствии культуры упрекала Горького и Зинаида Гиппиус: «Меня же Горький и не ранит (я никогда его не любила) и не удивляет (я всегда видела его довольно ясно). Это человек прежде всего не только не культурный, но неспособный к культуре внутренне».
В лекциях по русской литературе Владимир Набоков писал, что художественный талант Горького не имеет большой ценности, но Горький не лишён интереса как яркое явление русской общественной жизни.
Сходную с набоковской оценку дал творчеству Горького Дмитрий Мережковский: «Все лирические излияния автора, описания природы, любовные сцены — в лучшем случае посредственная, в худшем — совсем плохая литература. <…> Но те, кто за этою сомнительною поэзией не видит в Горьком знаменательного явления общественного, жизненного, — ошибаются ещё гораздо больше тех, кто видит в нём великого поэта».
Подобным же образом характеризует Горького Борис Зайцев: «Невелик в искусстве, но значителен, как ранний Соловей-Разбойник». Зайцев отмечает плохое образование Горького, безвкусицу, несоответствие образа жизни заявленным ценностям.
Вячеслав Ходасевич, не склонный давать высокие оценки знакомым литераторам, высоко оценил Горького: «В отличие от очень многих, он не гонялся за славой и не томился заботой о её поддержании; он не пугался критики, так же как не испытывал радости от похвалы любого глупца или невежды; он не искал поводов удостовериться в своей известности, — может быть потому, что она была настоящая, а не дутая; он не страдал чванством и не разыгрывал, как многие знаменитости, избалованного ребёнка. Я не видел человека, который носил бы свою славу с большим умением и благородством, чем Горький.»
Один из лучших критиков эмиграции Георгий Адамович дал такую оценку: «Был ли это очень большой писатель? Наиболее требовательные и компетентные из сверстников Горького оспаривали такое утверждение, оспаривают его и до сих пор. Следующее поколение отнеслось к Горькому иначе. На расстоянии открылась самая значительная в нём черта: наличие исключительной натуры, самобытной и щедрой личности. <…> В Горьком важно то, что это — первоисточник творчества. За каждой его строкой чувствуется человек, с появлением которого что-то изменилось в мире…» «…Он всегда претендовал — и претендовал основательно — на авторитет не только узкохудожественный, но и моральный… он был у самой черты духовного величия — и потерпел под конец жизни ужасное крушение…»
Близко знавший Горького выдающийся художник и литератор Юрий Анненков оставил такие воспоминания: «Горький-художник отличался полным отсутствием профессиональной ревности, весьма свойственной, к сожалению, художественной среде. Величайшей для него радостью бывало найти, поддержать и выдвинуть новое литературное дарование. <…> Поиски молодых талантов, забота о поддержке нового поколения писателей не покидали Горького до его последних дней, причем он никогда не пытался прививать им свои литературные вкусы и взгляды: он всегда стремился помочь им выявить их собственную индивидуальность. Больше, чем кто-либо другой, он сделал для группы „Серапионовых братьев“ (Лев Лунц, Константин Федин, Михаил Зощенко, Михаил Слонимский, Николай Никитин) и для других „попутчиков“: Бориса Пильняка, Всеволода Иванова, Исаака Бабеля. Очень любил Горький Евгения Замятина, Виктора Шкловского, Юрия Олешу и Валентина Катаева.»
Лев Толстой в 1900 году писал Горькому: «Я очень, очень был рад узнать вас и рад, что полюбил вас. Аксаков говорил, что бывают люди лучше (он говорил — умнее) своей книги и бывают хуже. Мне ваше писанье понравилось, а вас я нашел лучше вашего писания». Однако уже в 1909 году он говорил Маковицкому: «Перечитывал Горького. Он мне был тогда несимпатичен. Боялся, что я несправедлив. Нет, не изменилось моё мнение».
Противоречивые отзывы оставил о Горьком Александр Куприн. В одной статье он признаётся, что в прошлом считал Горького самым талантливым из современных ему русских писателей. В других называет его безвкусным, малограмотным, упрекает в «куцем мышлении».
Чехов во многих письмах с симпатией отзывался о Горьком, признавая его незаурядный талант. Из письма А. И. Сумбатову-Южину, 26 февраля 1903 г.
«…Я согласен с тобой, о Горьком судить трудно, приходится разбираться в массе того, что пишется и говорится о нём. Пьесы его „На дне“ я не видел и плохо знаком с ней, но уж таких рассказов, как, например, „Мой спутник“ или „Челкаш“, для меня достаточно, чтобы считать его писателем далеко не маленьким. „Фому Гордеева“ и „Трое“ читать нельзя, это плохие вещи, и „Мещане“, по-моему, работа гимназическая, но ведь заслуга Горького не в том, что он понравился, а в том, что он первый в России и вообще в свете заговорил с презрением и отвращением о мещанстве, и заговорил именно как раз в то время, когда общество было подготовлено к протесту. И с христианской, и с экономической, и с какой хочешь точки зрения мещанство большое зло, оно, как плотина на реке, всегда служило только для застоя, и вот босяки, хотя и не изящны, хотя и пьяны, но все же надежное средство, по крайней мере оказалось таковым, и плотина, если и не прорвана, то дала сильную и опасную течь. Не знаю, понятно ли я выражаюсь. По-моему, будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва ли будет забыт даже через тысячу лет. Так я думаю, или так мне кажется, и быть может, я и ошибаюсь.»
Бунин вспоминает, что Чехов и критически отзывался о Горьком: «Не понимаю, почему вы и вообще вся молодежь без ума от Горького? Вот вам всем нравится его „Буревестник“, „Песнь о соколе“… Но ведь это не литература, а только набор громких слов…»
Евгений Замятин считает Горького одним из крупнейших писателей русского реализма, хотя отмечает, что он «стал реалистом, в сущности, только в последние годы. Жизнь, как она есть, в подлинности и реальности — дана у него только в последних рассказах — в „Ералаше“. Раньше — прикрашенные — может быть, и очень красивые — но не живые, не настоящие, а романтизированные босяки; раньше — тенденциозный период».
Гайто Газданов называет Горького «чрезвычайно талантливым писателем, умным и безупречно порядочным человеком», пишет, «что он, в сущности, принадлежит весь к дореволюционному периоду и непосредственно связан с девятнадцатым веком», а стиль Горького считает уникальным. Сотрудничество с советской властью Газданов объясняет политической наивностью.
Литературовед и советский диссидент Андрей Синявский даёт следующую оценку Горькому: «По складу ума и таланта Горький — невероятно пытливый автор. Он движим желанием понять людей, постичь действительность. И потому он непросто изображает то, что видит вокруг, или то, что вспоминает, как это делали и делают средней руки беллетристы-реалисты, а докапывается и доискивается до правды, которую иногда находит, а иногда теряет. Когда он теряет правду, не понимает или перестает понимать действительность, или когда он делает вид, что её не понимает, он становится истинным художником».
«Вы были словно высокая арка, переброшенная между двумя мирами — прошлым и будущим, а также между Россией и Западом», — писал Горькому Ромен Роллан в 1918 году.
По мнению Вячеслава Пьецуха, значимость Горького как писателя в советскую эпоху была гипертрофирована с идеологических позиций. «В сущности, Горький не был ни хитрецом, ни злодеем, ни ментором, впавшим в детство, а был он нормальный русский идеалист, склонный додумывать жизнь в радостном направлении, начиная с того момента, где она принимает нежелательные черты», отмечал Пьецух в эссе «Горький Горький». Дореволюционного Горького литературоведы называли «одним из лучших экспонатов в витрине музея молодого российского либерализма и демократии», вместе с тем в пророческом пафосе «Старухи Изергиль» усматривалось далеко не безобидное ницшеанство.
Литературовед и биограф пролетарского классика Дмитрий Быков в монографии, посвящённой Горькому, находит его человеком, «обделённым вкусом, неразборчивым в дружбах, тщеславным, склонным к самолюбованию при всём своём облике Буревестника и правдолюбца», но вместе с тем называет сильным, хотя и неровным, писателем, которого хочется читать и перечитывать на новом переломе русского исторического пути. В начале XXI века, отмечает Быков, когда общепринято как можно больше потреблять и как можно меньше при этом думать, вновь стали привлекательны и спасительны романтические идеалы Горького, мечтавшего о «новом типе человека, сочетающего силу и культуру, гуманность и решимость, волю и сострадание».
Литературовед Павел Басинский, выделяя мощный интеллект Горького и чрезвычайно быстро приобретённые им после босяцкого, необразованного детства фантастически широкие, энциклопедические познания, многолетнее служение Горького догматике социализма и «коллективного разума», называет самым ценным и трудно объяснимым в его мировоззрении гуманистическую идею Человека, а самого Горького — создателем новой, постмодернистской «религии Человека» (только в этом революционном смысле надо понимать парадокс «богостроительства» писателя). Искусство изучать в своих произведениях Человека и противоречивую людскую природу изнутри сделали писателя, по оценке Басинского, «духовным вождём своего времени», образ которого сам Горький создал в «Легенде о Данко».
Творчество
Творчество Максима Горького вызвало множество неоднозначных оценок современников. Так, Антон Чехов писал: «По-моему, будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва ли будет забыт даже через тысячу лет». Он же хвалил Горького за «какой-то невыдержанный, залихватский талант» и в то же время очень часто критиковал его произведения. Противоречивые отзывы оставил и известный критик Д. П. Святополк-Мирский, в начале 1920-х положительно о нём отзывавшийся только как об авторе «автобиографической трилогии» и «Заметок из дневника», однако после прочтения романа «Дело Артамоновых» резко изменивший мнение на очень положительное и вернувшийся с ним в Россию. Противоречивые оценки о Горьком оставил и Лев Толстой.
Иногда противоречивые могли быть вызваны не только уровнем творчества Горького, но и его политическими взглядами и положением «главного советского писателя». Например Александр Куприн, положительно отзывавшийся о Горьком до революции, крайне резко о нём отзывается после неё. Отрицательно отзывался о его творчестве Владимир Набоков, видевший в нём не только посредственного писателя, но и основателя «так называемой советской литературы».
Нужно заметить, что и благосклонные критики, включая Д. Быкова и Д. Мирского, отмечают «неровность» Горького и склонны делить его творчество на периоды. Так, Мирский делит Горького на период ранних рассказов (последним рассказом «хорошего Горького» он считал «Двадцать шесть и одна»), «средний» период, автобиографический и послереволюционный. В каждом из периодов он прослеживает радикальные изменения в творчестве Горького. В частности, в цикле «Рассказы 1922—1924 годов» он замечает «очень несвоевременный интерес к человеческой психологии». Эти изменения отмечал в своих письмах и сам Горький, часто сам оценивавший свои произведения.
Эта особенность творчества Горького проследили и современники (такие как А. Воронский, К. Чуковский, Д. Философов и др.) в своих рецензиях о его произведениях.
Ранний период
«Очерки и рассказы»
1899—1903
«Фома Гордеев», «На дне»
«Конец Горького»
«Человек», «Мать»
1910-е годы
Крупные произведения Горького до 1910 года часто критикуют за неспособность создать подробный психологический портрет персонажа, показать развитие персонажей и излишнюю тенденциозность. Однако начиная с повести «Городок Окуров», Горький строит крупные произведения не как «центростремительные» романы, а как хроники с множеством лиц. Уменьшается и тенденциозность произведений: после выхода «Городка Окурова» часть критиков говорила об отказе Горького от «партийной тенденции». Некоторые считали возможным даже перерождение из Горького-«эсдека» в «Горького-буржуа» и поворот к национализму. Как писал М. С. Королицкий о романе «Жизнь Матвея Кожемякина», хотя мировоззрение Горького не изменилось, вместо «социал-демократических увлечений» и «доктринёрства» появляется «чувство известной как бы умиротворёенности, в противоположность к тому острому протестующему чувству, какое звучало в произведениях первого периода...» Корней Чуковский писал, что начиная с Окурова Горький исправляет в себе прежние художественные недостатки, в том числе что «там почти не говорят афоризмами». Что касается сменившегося пафоса, то это Чуковский объясняет окончательной сменой индивидуалистических позиций 1890-х годов на коллективистские.  далее

Вход на сайт
Поиск
Календарь
«  Январь 2022  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Copyright MyCorp © 2022