Вт, 18.01.2022, 14:27
Главная
Регистрация
Вход
Сойка-Soika
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Общины практиковали чересполосную обработку земли — надел каждого крестьянина состоял из множества (обычно из 20—30) узких полосок в разных полях; крестьяне затрачивали много времени и сил на перемещения от одной полоски к другой, значительная часть земли пропадала под межами.

Общины практиковали регулярные или нерегулярные переделы — перераспределение земельных участков между домохозяйствами пропорционально изменившемуся размеру семей. Возможность потерять конкретный участок при переделе лишала крестьян стимула к долговременному повышению качества почвы.

Хозяйство крестьян при чересполосном владении было индивидуальным, но севообороты всех пользователей полосок на одном поле по необходимости были синхронизированы: поле под паром превращалось в общественное пастбище, что исключало возможность посева на отдельной полоске в собственном порядке. Соответственно, даже те крестьяне, которые желали перейти на улучшенные севообороты (или на иные культуры), не имели возможности сделать это в рамках общины.

В то же время общая неэффективность крестьянского хозяйства была причиной системной бедности и нехватки продовольственных запасов, но не собственно неурожая 1891 года. Сочетание бесснежной зимы и последующей засухи в 1890—1891 годах оказало настолько сильное действие на посевы, что урожай и на хорошо обработанных помещичьих полях, и у крестьян был одинаково низким. По мнению наблюдателей, какой-либо урожай в зоне засухи был только там, где летом 1891 хотя бы один раз прошёл сильный дождьК 7.

Общие экономические и демографические факторы

В послереформенной России наблюдался быстрый рост населения, причём темпы прироста тоже увеличивались. Площадь обрабатываемой земли также увеличивалась, частично за счёт освоения новых земель в Сибири, частично за счёт постепенного наступления пашни на леса и луга. Но рост населения обгонял расширение пахотных земель; за счёт разделения больших семей число крестьянских домохозяйств увеличивалось, а количество земли на одно домохозяйство — уменьшалось. Это явление, называвшееся в то время земельной теснотой, считалось современниками главной причиной предполагаемого упадка сельского хозяйства.

Современным историком С. А. Нефёдовым, анализирующим события в рамках неомальтузианского подхода, выдвинута теория, представляющая голод 1891—1892 годов как часть истинного мальтузианского кризиса (фаза сжатия демографического цикла), то есть действительную нехватку ресурсов из-за быстрого роста населения. При таком объяснении голод был одним из первых проявлений общей социальной, экономической и демографической перенапряжённости, завершившейся только после Второй мировой войны с переходом к фазе расширения демографического цикла. Эта теория является спорной, её активными оппонентами выступают историки М. А. Давыдов и Б. Н. Миронов, объясняющие события исходя из классической экономической теории. По мнению последних, кризис был вызван принципиально решаемыми административными (сбой системы продовольственной помощи) и институциональными (нерациональное общинное землепользование) проблемами; уточнённый анализ статистики показывает, что в стране росли и производство продовольствия, и доход на душу населения. Кроме того, одних только мероприятий по налаживанию системы продовольственной помощи оказалось достаточно для того, чтобы при дальнейших неурожаях (1905—1906, 1910—1911 годы) голод был своевременно предупреждён. По мнению представителей данного направления, оценки хозяйства крестьян как деградирующего, а самих крестьян как терпящих непрерывные бедствия, типичные для дореволюционной литературы народнического и либерального направления, были политически ангажированы и не соответствовали действительности.

Многие современники считали, что одной из главных причин голода являлось широкое развитие сети железных дорог: продавать излишки зерна стало проще и выгодней, чем накапливать их, после появления железных дорог транспортные издержки снизились и стал возможным экспорт зерна. По этому вопросу высказывался и Л. Н. Толстой. Положения современной экономической теории считают, что эти взгляды неправильны, а технические новации, сопровождающиеся повышением производительности труда, в конечном счёте приводят к повышению благосостояния.

Большой критике подвергался в современную голоду эпоху и сам факт экспорта Россией зерновых. Политика министра финансов И. А. Вышнеградского, готовившего финансовую систему России к введению золотого рубля, требовала накопления казначейством золотого запаса. Основным методом служило подавление импорта и поощрение экспорта путём введения высоких ввозных пошлин на важнейшие товары и обнуления вывозных пошлин на все товары. Так как хлеб был главной составляющей российского экспорта, эта политика могла восприниматься и как поощрение вывоза хлеба. Вышнеградский как сторонник свободного экспорта сопротивлялся любым мерам по его ограничению, прежде всего запрету на экспорт в неурожайные годы. В воспоминаниях С. Ю. Витте ему приписывается знаменитая фраза «Недоедим, но вывезем», как бы демонстрирующая расчётливый цинизм Вышнеградского. Однако задержка с объявлением запрета на экспорт (и трёхнедельная отсрочка от момента объявления), ставившиеся в вину Вышнеградскому, более информированным современникам уже не казались ошибками. А. С. Ермолов считал, что запрет на экспорт только подорвал позиции России на мировом хлебном рынке, между тем как внутренняя цена всё равно установилась выше мировой (то есть экспорт остановился бы сам). Общая идея вредоносности экспорта для экономики страны, весьма популярная в 1890—1900-е годы, с позиций современной экономической науки представляется неверной.

Демографические потери

Повышенная смертность в 1892 году была замечена как наблюдателями, так и медицинской и демографической статистикой. Американский исследователь Р. Роббинс проанализировал статистику смертности в 17-ти наиболее поражённых голодом губерниях, сравнив показатели 1892 года со средним пятилетним значением (за 1888—1890 и 1893—1894 годы). Смертность в 1892 году составила 4,81 % при средней смертности за десятилетие 1881—1890 годов в 3,76 %, то есть повысилась на 28 % выше обычного уровня. Сверхсмертность 1892 года (от всех причин) в зоне голода составила 406 тыс. человек. Роббинс замечает, что часть этих смертей объясняется эпидемическими заболеваниями, но затрудняется назвать точную цифру; смертность от холеры он оценивает не менее чем в 100 тыс. человек.

Свидетели голода 1891—1892 годов неизменно усматривали основную причину смертей в инфекционных болезнях; инфекции казались им «спутниками голода». Непосредственно смерть взрослых крестьян от недоедания (смерть от алиментарной дистрофии) свидетелями не наблюдалась (что, разумеется, не исключает возможности отдельных случаев голодной смерти); все слышали о голодных смертях, но не видели их сами (Л. Н. Толстой: «Голодные смерти, по сведениям газет и слухам, уже начались»). Более сложной была ситуация с восприятием наблюдателями смертей младенцев. Смертность младенцев, независимо от урожая и эпидемической ситуации, была настолько высокой (а состояние их здоровья — настолько плохим), что при поверхностном наблюдении деревенской жизни предполагаемая сверхсмертность в период голода могла «маскироваться» высоким уровнем постоянной смертности.

Различение смерти от голода и смерти от болезни по имеющимся статистическим материалам затруднено. Если статистика смертности вполне надёжна, то статистика Медицинского департамента МВД по причинам смерти содержит весьма произвольные данные: она собиралась по данным земских врачей (регистрировавших далеко не все случаи болезни) и по сведениям крестьянских должностных лиц (не обладавших врачебной квалификацией). Во многих случаях голод и инфекции по существу в равной мере являлись причиной смерти: ослабевшие от голода люди были более подвержены заражению, а их организм хуже боролся с болезнью. Ещё одна причина развития эпидемий также была косвенно связана с голодом: крестьяне, разорённые неурожаем, массово бежали в города в поисках работы, а не найдя работу, столь же массово возвращались в родные деревни. Усиленное движение населения по стране, сопровождаемое проживанием обнищавших крестьян в особо антигигиенических условиях, способствовало распространению инфекций.

Оценки происходившего современниками изменялись от установления факта повышенной смертности (в особенности среди детей, больных и стариков) вследствие вспышки инфекционных заболеваний, обусловленных голодом (В. А. Оболенский: «И вот миллионы голодают, сотни тысяч умирают от холеры и тифа»), и до восприятия событий как чисто эпидемического кризиса.

Комплексно подходивший к вопросу Л. Н. Толстой считал основной проблемой не столько голод, сколько систематическое ухудшение здоровья крестьян от недоедания (текст 1898 года): если разуметь под словом «голод» такое недоедание, вследствие которого непосредственно за недоеданием людей постигают болезни и смерть, как это, судя по описаниям, было недавно в Индии, то такого голода не было ни в 1891-м году, нет и в нынешнем. Если же под голодом разуметь недоедание, не такое, от которого тотчас умирают люди, а такое, при котором люди живут, но живут плохо, преждевременно умирая, уродуясь, не плодясь и вырождаясь, то такой голод уже около 20 лет существует для большинства черноземного центра и в нынешнем году особенно силен.

Современное микроисторическое исследование С. Хока, посвящённое многолетней истории одной деревни в Тамбовской губернии (входившей в зону наибольшего неурожая 1892 года), показывает отсутствие статистической связи между эпидемическими кризисами смертности и неурожаями. Автор выделяет два типа кризисных эпидемических периодов: нехолерные кризисные годы (с повышенной детской смертностью) и холерные кризисные годы (с повышенной смертностью во всех возрастах), причём повышенная смертность в такие годы не демонстрирует зависимости от предшествующего урожая. В рамках такого объяснения наблюдатели просто обращали больше внимания на жизнь крестьян в те годы, когда эпидемические кризисы совпадали с неурожаями, что и создавало у них впечатление взаимосвязи между этими двумя явлениями.

Кроме повышенной смертности, в период голода наблюдалась и пониженная рождаемость. Общий прирост населения Европейской России в 1892 году составил 330 тыс. человек (0,45 %), при том, что за предшествующее десятилетие средний прирост составлял 989 тыс. человек, а в наихудший год из десяти — 722 тыс. человек. В то же время, одногодичное уменьшение прироста населения на 660 тыс. человек составляло только 0,6 % от общей численности населения империи (120,2 млн человек), так что общее воздействие событий на численность населения было незначительно малым.

Голод, сопровождавшийся таким количеством смертей, был совершенно невероятным событием для Западной Европы того времени, но в глобальных масштабах не представлял собой заметного явления: основными зонами, регулярно поражаемыми катастрофическим голодом, в то время были Индия (в особенности Бенгалия) и Китай. Количество погибших от голода в течение второй половины XIX века в Индии оценивается в 12—29 млн человек, в Китае — в 20—30 млн человек.

Последствия

Влияние на экономику России

Неурожай 1891 года представлялся современникам, особенно придерживавшимся левых взглядов, беспрецедентным экономическим провалом. Новейшие исследования показывают, что реальное негативное воздействие неурожая на экономику было малозначительным. И в 1891, и в 1892 году, несмотря на действовавший часть года запрет на вывоз зерновых, Россия смогла достичь положительного баланса внешнеторговых операций. В год наименьшего экспорта — 1892 — было вывезено 3,22 млн тонн зерновых, при том что нормальный объём для урожайных лет составлял около 10 млн тонн. При этом превышение экспорта над импортом составило в наихудший 1892 год 76,0 млн рублей при наилучшем балансе за 1890-е годы (в 1897 году) 169,7 млн рублей. Таким образом, неурожай не смог подорвать правительственную политику накопления золотого запаса путём искусственного сдерживания импорта (за счёт высоких ввозных пошлин). Доходы бюджета в 1891 году оказались на 119 млн рублей (11 wacko меньше, а расходы — на 59 млн рублей (5,6 wacko больше, чем в предшествующем году, что привело к бюджетному дефициту в 186,7 млн рублей. Однако уже в 1892 году, несмотря на то, что на этот год пришлась основная масса расходов по продовольственным ссудам, бюджет был сведён с профицитом (положительным сальдо) в 43,5 млн рублей. Золотой запас России в 1892 году достигал максимума за период 1887—1900 годов. Неурожай не оказал практически никакого влияния на конъюнктуры промышленных товаров. Учётная ставка Государственного банка по трёхмесячным векселям (основной индикатор стоимости денег в тогдашней экономике), в нормальные периоды составлявшая 4,5 %, поднялась к концу осени 1891 года до 6 %, но уже с января 1892 года начала опускаться, и к маю вернулась на нормальный уровень. К 1893 году экономика России функционировала так, как будто бы неурожая и не было.

Экономическая ситуация снаружи казалась худшей, чем она была на самом деле: когда правительство (не испытывавшее особой нужды в средствах) в конце 1891 года решило разместить в Европе очередной заём, оно неожиданно встретилась с крайне негативными ожиданиями европейских инвесторов; заём был размещён не полностью и на плохих условиях. На период неурожая падали также и рыночные курсы российских государственных ценных бумаг, например, курс четырёхпроцентного золотого займа упал с нормальных 101—105 % до 87 %.

Бюджет России обладал, как оказалось, достаточной финансовой прочностью и умением оперировать с государственным долгом. Крупные экстренные бюджетные расходы 1891—1892 годов, связанные с неурожаем, — более 160 млн рублей (включавшие в себя продовольственную помощь, государственные субсидии благотворительным учреждениям и расходы на общественные работы), 7,2 % от совокупных расходов бюджета за два года — не вызвали финансового краха. Политика накопления государством золотого запаса показала свою оправданность — резервы сглаживали воздействие на экономику сильных годовых изменений урожайности. И наконец, общая неразвитость российской экономики и оторванность аграрного производства от промышленности неожиданно сыграли положительную роль: эти сектора были слишком разобщены, чтобы кризис в одном из них перекинулся на другой. Сокращение сельскохозяйственной продукции в неурожайный год привело в основном к её недопотреблению в хозяйствах самих производителей, то есть экономический ущерб не вышел за пределы недоразвитых, самодостаточных крестьянских хозяйств.

Разумеется, негативное воздействие неурожая непосредственно на сельское хозяйство в пострадавших регионах было более сильным, чем на экономику в целом. Но 1893—1895 годы оказались исключительно урожайными. Положительные результаты этих трёх лет перекрыли провалы предшествующих трёх лет, и общее направление медленного развития сельскохозяйственного производства в России не изменилось.

Политические последствия

Голод 1891—1892 годов, поначалу представлявшийся кратковременным хозяйственным кризисом, в долговременной перспективе оказался много более значимым событием. Современный историк О. Файджес считает события 1891—1892 годов первым крупным проявлением противостояния царизма и общественности, первой манифестацией конфликта, последующее развитие которого привело к падению царского режима.

Большое политическое значение имел не столько сам голод, сколько резко обозначившийся конфликт между общественностью и автократией. Голод пробудил общественное движение и способствовал политизации общественности. Неудачи правительства в организации помощи голодающим, равно как и успехи волонтёрского движения, в общественном мнении воспринимались чрезвычайно преувеличенными. Постепенно сформировался своеобразный «либеральный миф» о голоде 1891—1892 годов. В рамках этого мифа правительство намеренно, из-за полного безразличия к простому народу, отказывалось помогать голодающим до тех пор, пока благородный порыв либеральной общественности не заставил его начать принимать необходимые меры. Но польза от правительственной помощи, оказываемой как бы нехотя, была несравнима с пользой от деятельности добровольцев. Кроме того, правительство, из недоверия к любым формам общественной активности, препятствовало работе волонтёров и сбору пожертвований. Такое, далёкое от объективности, восприятие событий приводило к широкому выводу о том, что царизм и бюрократический строй являются тормозом, препятствующим нормальному развитию страны; а передача максимума инициативы и власти обществу (в лице местного самоуправления, парламента, общественных организаций) приведёт к быстрому процветанию и прогрессу. Первым практическим последствием такого взгляда оказалось постепенное сплочение земского движения, сыгравшего одну из главных ролей в событиях революции 1905—1907 годов. Таким образом, события 1891—1892 годов оказались как бы спусковым крючком, запустившим медленно развивавшийся конфликт либеральной общественности и самодержавия, приведший затем к важнейшим историческим последствиям.

Бюрократия, со своей стороны, сделала противоположные выводы. С её точки зрения, земства провалили находившееся в их зоне ответственности продовольственное дело, превратили закупочную кампанию в хаос, а общественность, при определённой полезности добровольцев, не смогла предоставить необходимых средств — более 90 % расходов приняла на себя казна. Следовательно, государству надлежало принять продовольственное дело целиком в своё управление, отстранив от него земства, и усовершенствовать методы казённой помощи голодающим, чтобы более никогда не прибегать к помощи волонтёров. Разумеется, эта позиция способствовала только усугублению наметившегося конфликта.

Значительным было и влияние голода на формирование революционных идеологий в России. События 1891—1892 годов привели марксистскую мысль к идее абсолютной отсталости, экономической и политической бесперспективности общинного крестьянского строя. Все свои надежды социал-демократы в дальнейшем связывали с рабочим классом, предоставив крестьянство воздействию конкурирующего революционного движения — народников (превратившихся затем в социалистов-революционеров). Народническая мысль развивалась в противоположном направлении — корень всех бед, по мнению народников, заключался в малоземельности крестьян и сосуществовании крестьянского и помещичьего хозяйства; община представлялась благодетельным институтом. Крестьян воспринимали как потенциально революционный класс, главным политическим лозунгом для которого был захват и раздел помещичьих земель. Эта идеология начала формироваться до 1891 года, но кризис способствовал её дальнейшему укреплению.

В целом голод 1891—1892 годов имел последствием политическое пробуждение общества. По выражению Лидии Дан, голод показал, что «российский государственный строй обанкротился; все ощущали, что страна стоит на каком-то переломе». По мнению современного историка, «кризис, связанный с голодом, стал моментом, когда российское общество приобрело уверенность в себе, в своих силах, в своих обязательствах перед „народом“ и в своём потенциале управлять самим собой. Именно в этот момент Россия, в определённом смысле, первый раз проявила себя как нация (nation)».

Итоги и оценка событий

Мнения современников резко разделялись на две основные категории, причём основной линией раздела являлось отношение к крестьянскому общинному землепользованию.

Сторонники либерального (в современном значении термина) экономического курса считали, что голод явился следствием упадка аграрного сектора из-за недостатка свободных рыночных отношений. По их мнению, общинное землевладение парализовало экономическую инициативу крестьян и способствовало консервированию малопроизводительных методов хозяйствования. Исходя из этой точки зрения, задачей сельского хозяйства должно было стать достижение максимальной производительности труда, а не обязательное прокормление на собственной земле всех крестьян, сколько бы их ни оказалось и какими бы отсталыми ни были их методы земледелия. «Аграрный вопрос» при таком подходе заключался не в нехватке у крестьян земли, а в переизбытке самих крестьян (аграрное перенаселение). Наиболее заметным защитником данной точки зрения и автором специальных книг о неурожае и голоде был министр земледелия А. С. Ермолов; также можно выделить книги П. П. Дюшена, А. Никольского. В конечном счёте эти идеи через пятнадцать лет легли в основу аграрной реформы 1906 года («Столыпинской реформы»).

Множество книг выходило с объявлениями о передаче вырученных от продажи средств в пользу голодающих. В данном случае инициатор акции — редакция либерально-народнического журнала «Русская мысль»

Сторонники народнического и либерального (в понимании того времени) подхода считали, что голод был следствием избытка свободных рыночных отношений. Причинами голода они считали появление железных дорог, распространение свободной торговли и хлебный экспорт. Основной проблемой сельского хозяйства, с этой точки зрения, был «земельный голод», который следовало ликвидировать путём передачи крестьянам помещичьих земель. В рамках такого подхода крестьяне должны были служить объектом попечения образованной части общества, а крестьянское хозяйство было обречено на постепенную деградацию и повторяющиеся голодовки до тех пор, пока крестьяне не получат землю помещиков. Община, напротив, представлялась благодетельным институтом, гарантирующим всякому крестьянину определённый минимум дохода. Данный подход до событий 1891—1892 годов был значительно более популярен у российской интеллигенции, чем противоположная точка зрения; литература, поддерживавшая данную точку зрения, весьма обширна. Однако последний аграрный кризис в России вывел на политическую арену идеологическую альтернативу народничеству в лице марксистов; в результате выступлений П. Б. Струве, Ленина, С. Н. Булгакова, Г. В. Плеханова и других народническая концепция в значительной степени потеряла свою притягательность.

Та же самая полярность проявилась и в оценке деятельности правительства по помощи голодающим. Проправительственные источники всегда признавали определённые ошибки государства, прежде всего медлительность работы бюрократического аппарата. Но, с их точки зрения, все эти проблемы носили технический и разрешимый характер; государственная помощь на возвратной основе представлялась им концептуально верной и настолько потенциально эффективной, что при улучшении её организации голод никогда не должен был повториться. Эта точка зрения в определённой мере подтвердилась последующими событиями — неурожаи, имевшие место до Февральской революции, более не сопровождались голодом.

Либералам же действия государства представлялись сплошным провалом, характерным выражением гнилости и недееспособности государственного аппарата, который не будет способен эффективно служить нуждам общества, пока не призовёт на помощь общественность. В конечном счёте вскоре после голода сформировался «либеральный миф», основные тезисы которого заключались в том, что государство отреагировало на неурожай крайне поздно, препятствовало участию общественности в помощи голодающим, а общественная помощь в конце концов оказалось более значимой, чем государственная.

Оценка историками

С точки зрения современной экономической науки (включая сюда не только рыночные, но и марксистские теории) базовая идея сельской общины — индивидуальная обработка земли при общей собственности на землю и принудительно синхронизированной аграрной технологии — представляется абсурдной. По этой причине народнический взгляд на события, наиболее популярный в конце XIX века, не имеет прямого продолжения в современной историографии. Однако, народническая литература, яркая и огромная по объёму, оставила заметный след — историки, мало уделяющие внимания объяснению событий с современных экономических позиций, предпочитают следовать за народническим восприятием событий. .

Советская историография по понятному комплексу причин была обязана интерпретировать события в острокритическом ключе, сочетающем наиболее негативные моменты двух линий дореволюционных объяснений событий — и критику общинного аграрного строя, и критику действий правительства по ликвидации голода. Эта позиция может быть коротко описана цитатой из статьи В. И. Ленина 1902 года: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало, как неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки крестьян той или иной местности. В эти моменты хищник-государство пробовало парадировать перед населением в светлой роли заботливого кормильца им же обобранного народа. С 1891 года голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими одна за другой».

Современные исследования отличаются менее критичным отношением к действиям правительства. Отмечается, что неурожай был вызван экстремальными климатическими явлениями и не являлся прямым следствием низкого уровня агротехники. Представления о том, что правительственная помощь оказывалась неохотно, опоздала, а правительство отказывалось сотрудничать с общественностью, опровергаются как явное преувеличение противоправительственной пропаганды или как проявление пристрастности общественного мнения.

Американский исследователь Р. Роббинс даёт положительную оценку действиям государства:

Продовольственная операция была проведена далеко не идеально, но она достигла основной цели, стоящей перед любой кампанией помощи голодающим. Правительственная поддержка предотвратила весьма реальную угрозу массовых смертей от голода, удержала смертность в приемлемых пределах, спасла общее хозяйство в поражённых бедствием регионах от краха. Восхищение правительственными усилиями тем более возрастает, когда мы вспоминаем о том, что они предпринимались при наличии существенных институциональных и политических препятствий.

Голод 1891—1892 годов в общественном сознании русской интеллигенции

События голодных лет вызвали значительный резонанс в общественной жизни России. Не было другого события, столь оживлённо обсуждаемого русской печатью, публицистами, писателями и журналистами различных направлений, как «летопись народного разорения» (слова Г. И. Успенского). Ему посвятили свои мысли Лев Толстой, А. П. Чехов, В. Г. Короленко, Н. Г. Гарин-Михайловский, Н. С. Лесков, Е. Н. Чириков, А. И. Эртель, В. В. Вересаев, И. Н. Потапенко, И. А. Салов («Голодовка»), И. А. Бунин («На чужой стороне» и «На край света»), Н. Д. Телешов («Самоходы», «Нужда», «Хлеб-соль»), Г. А. Мачтет («В голодовку») и мн. др.

Лев Толстой посвятил неурожаю статьи «О голоде», «Страшный вопрос», «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая» (1891). Действенная помощь голодающим заключалась также в том, что в двух уездах Тульской губернии и одном уезде Рязанской губернии при его содействии было открыто около семидесяти бесплатных столовых. Ему помогали его дочери и молодые соседи-помещики Раевские. Их мать Е. И. Раевская вспоминала, с какими трудностями было сопряжено устройство столовых. Имея в виду организаторов, она писала: «Какую стяжают они награду за своё самопожертвование? Благодарность тех, кого облагодетельствовали? Почёт всех свидетелей их трудов? — Как бы не так! — Повсюду неудовольствие, брань, конечно, заочная, и гнуснейшая клевета! Богатые и достаточные крестьяне завидуют нищим, которых они кормят, стараются втираться в даровые столовые и, когда, узнав о их хитрости и обмане, им отказывают, тогда они злятся, бранят графа и его дочерей, распускают о них разные клеветы. Позор на человечество!»

Народнический лейтмотив Глеба Успенского — бездарность, нераспорядительность земств и стяжательство спекулянтов-купцов

В Нижнем Новгороде в центре организации общественной помощи голодающим стояли народнический публицист Н. Ф. Анненский и писатель В. Г. Короленко, которых в шутку прозвали «Новые Минин и Пожарский из Нижнего». Впечатления В. Г. Короленко о своей работе «на голоде» легли в основу книги «В голодный год», опубликованной в журнале «Русское богатство» в 1893 году. Особенно близко к сердцу принял народную беду писатель Глеб Успенский, он лично побывал в наиболее пострадавших от неурожая районах Поволжья, написал несколько очерков и репортажей в журнале «Русская мысль» («Бесхлебье», «Пособники народного разоренья» — последний запрещён цензурой), газете «Русские ведомости», проникнутых болью и сочувствием к участи голодающего крестьянства. «Голод решительно затмевает возможность думать о чём-нибудь другом». Нравственные переживания народнического писателя неблагоприятно отразились на его душевном здоровье. В результате потрясения от увиденного у писателя развилась душевная болезнь, которая свела его 1 июля 1892 года в Колмовскую лечебницу для душевнобольных. Последние десять лет жизни творчество для Глеба Успенского оказалось невозможным.

Активное участие в борьбе с холерой в качестве медиков приняли А. П. Чехов и В. В. Вересаев. Желание Чехова, к тому времени всеми признанного писателя, отправиться на борьбу с холерой было самоотверженным решением. Он работал в Серпуховском уезде Московской губернии, в его ведении было 25 деревень, 4 фабрики и 1 монастырь. В. В. Вересаев, будучи студентом-медиком Юрьевского университета, боролся с эпидемией холеры в Донецком бассейне. Будущий писатель заведовал целым больничным бараком. Преподаватель А. П. Чехова на медицинском факультете Ф. Ф. Эрисман, классик отечественной гигиены, опубликовал очерк «Питание голодающих», где подробно рассмотрел вред здоровью от питания лебедой, соломой, жмыхом и подобными суррогатами.

В рассказе Чехова «Жена» (1892 год) отразились впечатления голодного года: «…придёшь в избу и что видишь? Все больны, все бредят, кто хохочет, кто на стену лезет; в избах смрад, ни воды подать, ни принести её некому, а пищей служит один мёрзлый картофель. Фельдшерица и Соболь (наш земский врач) что могут сделать, когда им прежде лекарства надо хлеба, которого они не имеют? … Надо лечить не болезни, а их причины», — делает вывод Чехов.

Вход на сайт
Поиск
Календарь
«  Январь 2022  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
Друзья сайта

| Copyright MyCorp © 2022 | |