Чт, 02.12.2021Приветствую Вас, Гость! | RSS

Пётр III Фёдорович (урождённый Карл Пе́тер У́льрих, нем. Karl Peter Ulrich, полностью нем. Karl Peter Ulrich von Schleswig-Holstein-Gottorf; 10 (21) февраля 1728, Киль — 6 (17) июля 1762, Ропша) — император всероссийский в 1762, первый представитель Гольштейн-Готторп-Романовской династии на российском престоле. C 1739 года — владетельный герцог Гольштейн-Готторпский. Внук Петра I — сын его дочери Анны и Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского. Внучатый племянник Карла XII — внук его сестры Гедвиги-Софии.

После полугодового царствования свергнут в результате дворцового переворота, возведшего на престол его жену Екатерину II, и вскоре лишился жизни. Личность и деятельность Петра III долгое время расценивались историками единодушно отрицательно, однако затем появился и более взвешенный подход, отмечающий ряд государственных заслуг императора, который продолжал внутреннюю политику Петра I. Во времена правления Екатерины за Петра Фёдоровича выдавали себя многие самозванцы (зафиксировано около сорока случаев), самыми известными из которых были Емельян Пугачёв и Степан Малый в Черногории.

Биография
Детство, образование и воспитание в Голштинском герцогстве

Будущий император Пётр III родился в северонемецком портовом городе Киле, в Голштинии, в семье герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского и его жены Анны Петровны, дочери Петра I. «Он родился между 12 и 1 ч. 10 (21) февраля 1728 года здоровым и крепким. Его было решено назвать Карл Петер», — писал гольштейн-готторпский министр Г. Ф. Бассевич. Судьба новорождённого была предопределена за несколько лет до его появления на свет: в брачном договоре, заключённом ещё при Петре I в 1724 году, оба супруга (Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский и Анна Петровна Романова) отказывались от каких-либо притязаний на российский престол, но царь оставлял за собой право назначить своим преемником «одного из урождённых Божеским благословением из сего супружества принцев». Кроме того, Карл Фридрих, будучи племянником шведского короля Карла XII, имел права и на престол Швеции. Сама жизнь будущего Петра III делится на два периода: кильский (1728—1741) и петербургский (1742—1762). Последний, в свою очередь, на два ещё более неравных отрезка: великокняжеский и императорский.

Уже в кильский период судьба не баловала маленького герцога. Вскоре после его рождения умерла мать, простудившись во время фейерверка в честь рождения сына. «Карл Пётр рос в захолустной обстановке крохотного северогерманского герцогства», — отмечал А. С. Мыльников. Отец по-своему любил сына, но все его помыслы были направлены на возвращение владений в Шлезвиге, которые были оккупированы Данией во время Северной войны, и по Фредериксборгскому договору 1720 года (Карл Фридрих не был стороной договора) Швеция гарантировала их переход к Дании. Не располагая ни военной силой, ни финансовыми возможностями, Карл Фридрих возлагал надежды либо на Швецию, либо на Россию. Брак с Анной Петровной был юридическим закреплением русской ориентации Карла Фридриха. Но после вступления на престол Российской империи (1730) Анны I Иоанновны этот курс сделался невозможным. Новая императрица стремилась не только лишить прав на престол свою двоюродную сестру Елизавету Петровну, но и закрепить его за линией потомков царя Ивана V. Росший в Киле внук Петра Великого был постоянной угрозой для династических планов бездетной императрицы Анны I, с ненавистью повторявшей: «Чёртушка ещё живёт».

В 1732 году демаршем русского и австрийского правительств при согласии Дании герцогу Карлу Фридриху было предложено отказаться за огромный выкуп от прав на владения в Шлезвиге. Карл Фридрих категорически отверг это предложение. Все надежды на восстановление территориальной целостности своего герцогства отец возложил на сына. Внушая ему идею реванша, Карл Фридрих сызмальства стал воспитывать сына по-военному, на прусский лад. Когда Карлу Петеру исполнилось 10 лет, ему был присвоен чин секунд-лейтенанта, что произвело на мальчика огромное впечатление, он любил военные парады.
Родители Петра III: Анна Петровна и герцог Карл Фридрих Голштинские

"Когда принц на седьмом году вышел из рук женщин, к нему приставляемы были гофмейстерами попеременно некоторые камер-юнкеры и камергеры: Густав Адлерфельд (издавший историю Карла XII), Вольф, Брёмзен и проч. Все сии придворные кавалеры герцога занимали офицерские места в герцогской гвардии. В прочих же маленьких корпусах было несколько офицеров, служивших некогда в прусской армии. Поэтому при дворе только и говорили, что о службе. Сам наследный принц был назван унтер-офицером, учился ружью и маршировке, ходил на дежурство с другими придворными молодыми людьми и говорил с ними только о внешних формах этой военщины. От этого он с малолетства так к этому пристрастился, что ни о чём другом не хотел и слышать. Когда производился маленький парад перед окнами его комнаты, тогда он оставлял книги и перья и бросался к окну, от которого нельзя было его оторвать, пока продолжался парад. И потому иногда, в наказание за его дурное поведение, закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтоб его королевское высочество не имел удовольствия смотреть на горсть голштинских солдат. «Об этом часто рассказывал мне принц, как о жестоком обхождении с ним его начальников, так же и о том, что он часто по получасу стоял на коленях на горохе, от чего коленки краснели и распухали», — писал Якоб Штелин. «Это случалось большей частью во время опеки, после смерти отца его, под надзором обер-гофмейстера или обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца, которым поручено было воспитание принца». «Он приходил в восторг, когда рассказывал о своей службе и хвалился её строгостью. Замечательнейший день в его жизни был для него тот, 1738 г., в который на 9-м году своего возраста он был произведён из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты. Тогда при дворе с возможной пышностью праздновали день рождения герцога и был большой обед. Маленький принц в чине сержанта стоял на часах вместе с другим взрослым сержантом у дверей в столовую залу. Так как он на этот раз должен был смотреть на обед, в котором обыкновенно участвовал, то у него часто текли слюнки. Герцог глядел на него смеясь и указывал на него некоторым из сидевших с ним вместе. Когда подали второе блюдо, он велел сменить маленького унтер-офицера, поздравил его лейтенантом и позволил ему занять место у стола, по его новому чину. В радости от такого неожиданного повышения он почти ничего не мог есть. С этого времени все мысли его были заняты только военной службой, и его обхождение с пустоголовыми его товарищами стало свободнее. Он говорил им всем „ты“ и хотел, чтобы и они как его братья и товарищи также говорили ему „ты“. Но они этого не делали, а называли его как своего наследного принца, не иначе как „ваше королевское высочество“». «Для обучения латинскому языку, к которому принц имел мало охоты, был приставлен высокий, длинный, худой педант Г. Юль, ректор Кильской латинской школы, которого наружность и приёмы заставили принца совершенно возненавидеть латынь», — писал Штелин.

В одиннадцать лет он потерял отца. После его смерти воспитывался в доме своего двоюродного дяди по отцовской линии, епископа Адольфа Эйтинского (впоследствии — короля Швеции Адольфа Фредрика). Его воспитатели О. Ф. Брюммер и Ф. В. Берхгольц не отличались высокими нравственными качествами и не раз жестоко наказывали ребёнка. Наследного принца шведской короны неоднократно секли; подвергали другим изощрённым и унизительным наказаниям. Воспитатели мало заботились о его образовании: к тринадцати годам он лишь немного владел французским языком.

Штелин писал: «Обер-егермейстер фон Бредаль послан в Петербург ко двору императрицы Анны с объявлением о кончине герцога. Он был там дурно принят, но лучше у великой княгини Елисаветы Петровны, которой он привёз портрет её племянника, молодого герцога, нарисованный Деннером в Гамбурге масляными красками и Трунихом в Киле в миниатюре».

Пётр рос боязливым, нервным, впечатлительным, любил музыку и живопись и одновременно обожал всё военное (однако боялся пушечной пальбы; эта боязнь сохранилась у него на всю жизнь). Именно с воинскими утехами были связаны все его честолюбивые мечты. Крепким здоровьем не отличался, скорее наоборот: был болезненным и хилым. По характеру Пётр не был злым, часто вёл себя простодушно. Ключевский отмечал также склонность Петра ко лжи и нелепым фантазиям. По некоторым сведениям, уже в детстве он пристрастился к вину.

В июле 1741 года Швеция начала войну против России, в том числе, под предлогом защиты прав на престол Елизаветы Петровны и её племянника. Шведы даже хотели взять Карла Петра Ульриха в свою армию, рассчитывая, что присутствие в ней внука Петра I деморализует русские войска и поможет свергнуть правительство Анны Леопольдовны. Дядя юного принца не дал согласия на участие его в авантюре. Елизавета Петровна сумела захватить престол без помощи шведского оружия.

Ставшая в 1741 году императрицей Елизавета Петровна хотела закрепить трон по линии своего отца и распорядилась привезти племянника в Россию.

«1741 г. В декабре, вскоре по восшествии на престол императрицы Елисаветы, был прислан ею в Киль имп.-рос. майор фон Корф (муж графини Марии Карловны Скавронской, двоюродной сестры императрицы) и с ним Г. фон Корф, импер.-российский посланник при датском дворе, чтоб взять молодого герцога в Россию», — писал Штелин.
Переезд в Россию

Спустя три дня по отъезде герцога узнали об этом в Киле; он путешествовал инкогнито, под именем молодого графа Дюкера; при нём были вышеупомянутый майор, г. фон Корф, голштинский обер-гофмаршал фон Брюммер, обер-камергер фон Берхгольц и камер-интендант Густав Крамер, лакей Румберг, егерь Бастиан.

На последней станции перед Берлином они остановились и послали камер-интенданта к тамошнему российскому посланнику (министру) фон Бракелю, и стали ожидать его на почтовой станции.

Но в ночь накануне Бракель умер в Берлине. Это ускорило их дальнейшее путешествие в Санкт-Петербург.

В Кеслине, в Померании, почтмейстер узнал молодого герцога. Поэтому они ехали всю ночь, чтоб поскорее выехать из прусских границ.
Наследник престола

5 (16) февраля 1742 года Карл Петер Ульрих благополучно прибыл в столицу, в Зимний дворец, как писал Якоб Штелин — к неописанной радости императрицы Елизаветы. Было большое стечение народа, любопытствующего видеть внука Петра Великого. Штелин отмечал, что принц прибыл в Петербург ко двору очень бледный, слабый и нежного сложения. Его белокурые волосы были причесаны на итальянский манер. Императрица в придворной церкви отслужила благодарственный молебен по случаю его благополучного прибытия.

Несколько дней спустя при дворе были большой приём и поздравления.

10 (21) февраля праздновали 14-й год его рождения, причём был великолепный фейерверк и иллюминация с аллегорическим намеком на число дважды семь.
Жизнь в Москве

В конце февраля 1742 года Елизавета Петровна отправилась с племянником в Москву для своей коронации.

Карл Петер Ульрих присутствовал при коронации в Успенском соборе 25 апреля (6 мая) 1742 года на особо устроенном месте, подле её величества.

После коронации он был произведён в подполковники Преображенской гвардии (и каждый день ходил в мундире этого полка), также в полковники Первого лейб-кирасирского полка; и фельдмаршал Ласси, как подполковник того же полка, подавал ему ежемесячные рапорты.
Обучение в Москве

При первой встрече Елизавета была поражена невежеством своего племянника и огорчена внешним видом: худой, болезненный, с нездоровым цветом лица. Его воспитателем и учителем стал академик Якоб Штелин, который считал своего ученика достаточно способным, но ленивым.

Штелин писал: «Императрица, заботясь об его воспитании, поручила своим посланникам при иностранных дворах прислать ей различные планы воспитания и составить несколько подобных здесь, один из них был составлен статским советником фон Гольдбахом, бывшим наставником Петра II, другой — профессором Штелиным; последний ей особенно понравился.

1 июня профессор был представлен молодому герцогу как его наставник, причем императрица выразилась: „Я вижу, что его высочество часто скучает и должен ещё научиться многому хорошему, и потому приставляю к нему человека, который займёт его полезно и приятно“.

Занятия его высочества с профессором, который должен был находиться при нём все время, до и после обеда, шли сначала с охотою и успехом. Молодой герцог, кроме французского, не учился ничему; он начал в Киле учиться по-французски у старшего учителя, но, имея мало упражнения, никогда не говорил хорошо на этом языке и составлял свои слова. Сама императрица удивлялась, что его ничему не учили в Голштинии.

Профессор заметил его склонности и вкусы и по ним устроил свои первые занятия. Он прочитывал с ним книги с картинками, в особенности с изображением крепостей, осадных и инженерных орудий; делал разные математические модели в малом виде и на большом столе устраивал из них полные опыты. Приносил по временам старинные русские монеты и рассказывал при их объяснении древнюю русскую историю, а по медалям Петра I новейшую историю государства.

Два раза в неделю читал ему газеты и незаметно объяснял ему основание истории европейских государств, при этом занимал его ландкартами этих государств и показывал их положение на глобусе; знакомил его с планами, чертежами и проч., рассматривал план комнат герцога и всего дворца с прочими строениями, далее план Москвы вообще и Кремля в особенности и проч.

Когда принц не имел охоты сидеть, он ходил с ним по комнате взад и вперед и занимал его полезным разговором. Через это он приобрёл любовь и доверенность принца, который охотнее выслушивал от него нравственные наставления, чем от обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца.

И так первые полгода этих занятий, во время пребывания в Москве, прошли более в приготовлении к учению, чем в настоящем учении. При том же, при разных рассеянностях и почти ежедневных помехах, нельзя было назначить постоянного занятия и строгого распределения учебного времени. Не проходило недели без одного или нескольких увеселений, при которых принц должен был непременно участвовать. Если была хорошая погода, то отправлялись гулять за город или только покататься по обширной Москве. Это случалось, когда было угодно обер-гофмаршалу Брюммеру, который любил показывать себя публично в параде». «Граф Брюммер ездил с великим князем по городу больше для того, чтобы показать себя, чем показать что-либо полезное молодому принцу. Он дарил всех фрейлин из казны великого князя», — пояснял Штелин. Штелин писал: «Я сказал ему однажды, отправляясь с ним вместе, не показать ли принцу какую-нибудь фабрику и не составить ли план этих прогулок, чтобы они приносили ему пользу? Моё предложение похвалили, но не думали никогда исполнять его. Принца возили по всему городу, не выходя нигде из экипажа, и возвращались во дворец.

Если Брюммер был занят своею шведскою корреспонденциею, то нельзя было и думать о прогулке, как бы хороша ни была погода. От этого происходили иногда, а впоследствии ещё чаще, сильные стычки между принцем и деспотическим обер-гофмаршалом.

К разным помешательствам в уроках молодого герцога, с наступлением осени, присоединились уроки танцевания французского танцмейстера Лоде (Laude). Сама императрица была отличная и прекраснейшая танцовщица из всего двора. Все старались хорошо танцевать, поэтому и принц должен был выправлять свои ноги, хотя он и не имел к тому охоты. Четыре раза в неделю мучил его этот Лоде, и если он после обеда являлся со своим скрипачом Гайя, то его высочество должен был бросить все и идти танцевать. Это доходило до балетов. Принц должен был с фрейлинами танцевать на придворных маскарадах, хотя он к этому не имел ни малейшей склонности.

Видеть развод солдат во время парада доставляло ему гораздо больше удовольствия, чем все балеты, как сам он говорил мне это при подобном случае».

«Кроме того, у принца были ещё другие развлечения и игры с оловянными солдатами, которых он расставлял и командовал ими, с лакеями, с карликом Андреем, с егерем Бастианом, который играл ему на скрипке и учил его играть кое-как, и проч.

Профессор, не имея возможности устранить эти разнообразные и странные упражнения вне учебных занятий, чтоб представить их ещё смешнее, составил им список и, по прошествии полугода, прочитав его принцу, спросил его, что подумает свет о его высочестве, если прочтёт этот список его препровождения времени? Это, однако ж, не устранило игрушек, и забавы продолжались по временам с разными изменениями. Едва можно было спасти от них утренние и послеобеденные часы, назначенные для учения. Оно шло попеременно, то с охотою, то без охоты, то со вниманием, то с рассеянностью. Уроки практической математики, например, фортификации и проч. инженерных укреплений, шли ещё правильнее прочих, потому что отзывались военным делом. При этом его высочество незаметно ознакомился с сухими и скучными началами геометрии. В прочие же дни, когда преподавалась история, нравственность и статистика, его высочество был гораздо невнимательнее, часто просил он вместо них дать урок из математики; чтобы не отнять у него охоты, нередко исполняли его желание.

Чтобы побудить его быть внимательнее, профессор при начале урока клал на стол журнал преподавания, в котором ежедневно, в присутствии его высочества, по окончании урока записывалось то, чем занимались и каков был при этом его высочество.

Его уверяли, что это делается по приказанию её величества, что она смотрит каждый месяц, чем и как он занимается, и это часто побуждало его, хотя к насильственной, внимательности.

В это же время приставили к его высочеству духовного наставника, иеромонаха Тодорского, <…>, который занимался с ним еженедельно 4 раза по утрам русским языком и Законом Божиим. Когда молодой герцог уже выучил катехизис, и пришло известие о смерти шведского короля, тогда стали спешить приготовлениями к приобщению герцога к православной церкви», — писал Штелин.

Симон Тодорский впоследствии стал законоучителем и для Екатерины. Русский язык великому князю преподавал И. П. Веселовский, за 20 лет до этого обучавший французскому языку его мать.

В ноябре 1742 года Карл Петер Ульрих перешёл в православие под именем Петра Фёдоровича. «Это совершилось с большим торжеством 17 ноября, в придворной церкви Летнего дворца; при этом наименовали его великим князем и наследником престола её императорского величества. Герцог держал себя при этом довольно хорошо. Императрица была очень озабочена, показывала принцу, как и когда должно креститься, и управляла всем торжеством с величайшей набожностью. Она несколько раз целовала принца, проливала слезы, и с нею вместе все придворные кавалеры и дамы, присутствовавшие при торжестве. Перед концом, когда пели заключительные молитвы и концерт, она отправилась в комнаты герцога, или нового великого князя: велено вынести из них все, что там было, и украсить новой мебелью и великолепным туалетом, на котором, между прочими вещами, стоял золотой бокал, и в нём лежала собственноручная записка (assignation) её величества к президенту падающих фондов тайному советнику Волкову о выдаче великому князю суммы в 300 тыс. руб. наличными деньгами. Оттуда эта нежная мать возвратилась опять в церковь, повела великого князя, в сопровождении всего двора, в его новое украшенное жилище, а потом в свои комнаты, где он обедал с её величеством за большим столом», — писал Якоб Штелин.

Штелин писал: «Брюммер получил при этом титул графа Римской империи, также граф Алексей Григорьевич Разумовский и Лесток. Брюммер распоряжался суммой, подаренной великому князю, и её не стало на 2 года, хотя всё содержание двора великого князя производилось на счёт императрицы».

«Об этом торжественном обряде, совершенном внуком Петра Великого, был издан печатный Манифест её величества и обнародован во всем государстве. В продолжение восьми дней при дворе были великие празднества», — писал Штелин.

В его официальный титул были включены слова «Внук Петра Великого»; когда в академическом календаре эти слова были пропущены, генерал-прокурор Никита Юрьевич Трубецкой счёл это «важным упущением, за которое могла академия великому ответу подлежать».

Штелин писал: «В половине декабря прибыли из Швеции в Москву три депутата от тамошних государственных чинов и привезли великому князю, как наследнику шведского престола, предложение принять корону Швеции. Ранее в Финляндии хотели, чтобы корона Швеции или Финляндии досталась Петру, и можно было закончить русско-шведскую войну. Но принять шведскую корону было уже поздно после того, как великий князь переменил веру. И потому вместо него корону Швеции предложили его дяде, епископу Эйтинскому, администратору Голштинии».
Обучение в Петербурге

«1743. В конце года двор отправился в Петербург. Там учение великого князя пошло серьёзнее. Проходили по глобусу математическую географию, учили прагматическую историю соседних государств; два раза в неделю объяснялась подробно хронология и положение текущих государственных дел, по указанию её величества (вследствие частных совещаний наставника с канцлером, графом Бестужевым), изучали любимые предметы великого князя: фортификацию и основания артиллерии, с обозрением существующих укреплений (по Force d’Europe), и положено начало обещанному наставником великому князю фортификационному кабинету, в котором, в 24 ящиках, находились все роды и методы укреплений, начиная с древних римских до современных, en basrelief, в дюйм, с подземными ходами, минами и проч., частью во всём протяжении, частью в многоугольниках; всё это было сделано очень красиво и по назначенному масштабу», — писал Штелин. Штелин писал: «Этот кабинет, в двух сундуках по 12 ящиков в каждом, был окончен в продолжение 3 лет. Его работали, по указанию наставника, капитан Горинов и три столяра. С виду они (сундуки) были похожи на два английские комода или бюро из красного дерева с позолоченной обивкой и скобками. Едва ли где можно было найти подобный полный кабинет. Спустя несколько лет он был отправлен в цейхгауз в Ораниенбаум в довольно испорченном виде, а куда он после того девался, я не знаю».

«Для узнания укреплений Русского государства великий князь получил от фельдцейхмейстера принца Гессен-Гомбургского, с дозволения императрицы (которая раз навсегда приказала выдавать великому князю всё, что потребуется для его учения), большую тайную книгу (in imperial folio) под названием „Сила Империи“, в которой были изображены все укрепления, принадлежащие к Русскому государству, от Риги до турецких, персидских и китайских границ, в плане и профилях, с обозначением их положения и окрестностей. Этой книгой в разное время занимался великий князь, из комнаты которого её не брали более полугода, и при каждом укреплении показаны были причины его основания; при этом же случае были специально пройдены история и география России.

К концу года великий князь знал твёрдо главные основания русской истории, мог пересчитать по пальцам всех государей от Рюрика до Петра I. Однажды за столом поправил он ошибку фельдмаршала Долгорукого и полицеймейстера, графа Девиера, касательно древней русской истории. При этом императрица заплакала от радости и на другой день велела поблагодарить его наставника, Штелина.

По вечерам, когда великий князь не был отозван к государыне, или при дворе не было обыкновенного приезда, наставник занимал его большими сочинениями из академической библиотеки, в особенности такими, в которых были поучительные картины, как, например, Théatre de l’Europe, Galerie agréable du monde (в 24 фолиантах), также разными математическими и физическими инструментами и моделями из академической кунсткамеры, естественными предметами из трёх царств природы, с объяснением посредством разговора», — писал Штелин.

В 1745 году его женили на троюродной сестре, принцессе Екатерине Алексеевне (урождённой Софии Фредерике Августе) Ангальт (Анхальт) -Цербстской, будущей императрице Екатерине II.

Обучение наследника в России длилось всего три года — после свадьбы Петра и Екатерины Штелин от своих обязанностей был отставлен (однако навсегда сохранил расположение и доверие Петра).

Свадьба наследника была сыграна с особым размахом — так, что перед десятидневными торжествами «меркли все сказки Востока». Петру и Екатерине были пожалованы во владение дворцы А. Д. Меншикова — Ораниенбаум под Петербургом и Люберцы под Москвой. После удаления от престолонаследника голштинцев Брюммера и Берхгольца его воспитание было поручено боевому генералу Василию Репнину, который смотрел на свои обязанности сквозь пальцы и не препятствовал молодому человеку посвящать всё время игре в солдатики.

Погружение великого князя в военные потехи вызывало нарастающее раздражение императрицы. В 1747 году она заменила Репнина супругами Чоглоковыми, Николаем Наумовичем и Марией Симоновной, в которых видела пример искренне любящей друг друга супружеской пары. Во исполнение инструкции, составленной канцлером Бестужевым, Чоглоков пытался ограничить доступ своего подопечного к играм и заменил для этого его любимых слуг.

Отношения Петра с женой не сложились с самого начала. Екатерина в своих мемуарах отмечала, что муж «накупил себе немецких книг, но каких книг? Часть их состояла из лютеранских молитвенников, а другая — из историй и процессов каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали». Он нашёл способ обмануть бдительность Чоглоковых при содействии камерфрау Крузе, которая, по словам Екатерины,
«    доставляла великому князю игрушки, куклы и другие детские забавы, которые он любил до страсти: днём их прятали в мою кровать и под неё. Великий князь ложился первый после ужина и, как только мы были в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда великий князь играл до часу или двух ночи.    »

Считается, что до начала 1750-х годов между мужем и женой вообще не было супружеских отношений, но затем Петру была сделана некая операция, предположительно — обрезание для устранения фимоза (на что есть намёк в мемуарах самой Екатерины), после которой в 1754 году Екатерина родила ему сына Павла (будущий император Павел I).

О сложностях во взаимоотношениях свидетельствует письмо великого князя к супруге, датированное декабрём 1746 года:
Французский оригинал письма 1746 года
«    Мадам,

Прошу вас этой ночью отнюдь не утруждать себя, чтобы спать со мною, поелику поздно уже обманывать меня, постель стала слишком узка, после двухнедельной разлуки с вами, сего дня по полудни ваш несчастный муж, коего вы так и не удостоили сего имени Петр.    »

Наследник-младенец, будущий российский император Павел I, был сразу же после рождения отнят от родителей, его воспитанием занялась сама императрица Елизавета Петровна. Впрочем, Пётр Фёдорович никогда не интересовался сыном и был вполне удовлетворён разрешением императрицы видеться с Павлом один раз в недел. Пётр всё больше отдалялся от жены; его фавориткой стала Елизавета Воронцова (сестра Е. Р. Дашковой). Тем не менее Екатерина отмечала, что Великий князь почему-то всегда питал к ней невольное доверие[L 7], тем более странное, что она не стремилась к душевной близости с мужем. В затруднительных ситуациях, финансовых или хозяйственных, он нередко обращался за помощью к супруге, называя её иронически «Madame la Ressource» («Госпожа Ресурс/Подмога»).

Пётр никогда не скрывал от жены своих увлечений другими женщинами; но Екатерина отнюдь не чувствовала себя униженной таким положением дел, имея к тому времени громадное число возлюбленных. В частности, в 1756 году у неё случился роман со Станиславом Августом Понятовским, бывшим в то время личным секретарём английского посланника. Для Великого князя увлечение жены тоже не стало секретом. Имеются сведения, что Пётр с Екатериной однажды устраивали ужины вместе с Понятовским и Елизаветой Воронцовой; они проходили в покоях Великой княгини. После, удаляясь с фавориткой на свою половину, Пётр шутил: «Ну, дети, теперь мы вам больше не нужны». «Обе пары между собой жили в весьма добрых отношениях».[L 33] У великокняжеской четы в 1757 году родился ещё один ребёнок — Анна (умерла от оспы в 1759 году). Отцовство Петра историки ставят под большое сомнение, называя наиболее вероятным отцом С. А. Понятовского. Однако, Пётр официально признал ребёнка своим.

После смерти Чоглокова в 1754 году распорядителем «малого двора» де-факто становится прибывший инкогнито из Голштинии генерал Брокдорф, поощрявший милитаристские замашки наследника и его общение с «солдатнёй». В начале 1750-х годов ему было разрешено выписать небольшой отряд голштинских солдат (к 1758 году их число — около полутора тысяч). Всё свободное время Пётр и Брокдорф проводили, занимаясь с ними военными упражнениями и манёврами. Эти голштинские солдаты некоторое время спустя (к 1759—1760 гг.) составили гарнизон потешной крепости Петерштадт, построенной в резиденции великого князя Ораниенбауме. Другим увлечением Петра была игра на скрипке.

За годы, проведённые в России, Пётр никогда не делал попыток лучше узнать страну, её народ и историю, он пренебрегал русскими обычаями, вёл себя неподобающим образом во время церковной службы, не соблюдал посты и другие обряды.
«    Слишком поздно ему стали внушать сознание его великого предназначения, чтобы ждать от этого внушения скорейших плодов. Он даже по-русски так и не выучился и говорил на этом языке редко и весьма дурно.    »

Когда в 1751 году великий князь узнал, что его дядя стал шведским королём, он обмолвился:
«    Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа.    »

Елизавета Петровна не допускала Петра к участию в решении политических вопросов, и единственная должность, на которой он хоть как-то мог себя проявить, была должность директора Шляхетского корпуса. Между тем Великий князь открыто критиковал деятельность правительства, а во время Семилетней войны публично высказывал симпатии к прусскому королю Фридриху II.

Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин объяснял маниакальную увлечённость наследника престола так:
«    Великого князя убедили, что Фридрих II его любит и отзывается с большим уважением; поэтому он думает, что как скоро он взойдёт на престол, то прусский король будет искать его дружбы и будет во всём помогать ему.    »           далее