Сб, 23.10.2021Приветствую Вас, Гость! | RSS

В июне 1617 года Шереметев, с титулом наместника псковского, вёл переговоры с английским послом Джоном Мериком. Англичане хлопотали о свободной торговле в Московском государстве и о предоставлении им пути по Волге в Персию и иные восточные земли, а рекой Обью в Китай и восточную Индию. Переговоры тянулись долго; Джон Мерик должен был представить обстоятельные записки, как англичане намерены торговать с Персией и как будут ходить в Индию. В конце концов с московской стороны дело свели к предложению, чтобы английский король заключил наступательный союз с царём Михаилом Фёдоровичем против польского короля. Мерик уклонился от переговоров, но сказал, что если царь сошлётся с английским королём, то весьма вероятно, что он поможет ему против Сигизмунда.

В конце декабря 1617 года поляки решили послать в Москву комиссара с предложением назначить съезд для переговоров о трёхмесячном перемирии. Предложение это было принято, и 5 марта 1618 года царь Михаил Фёдорович назначил быть на съезде с литовскими людьми и говорить с ними о мире: боярину Фёдору Шереметеву, боярину Даниилу Мезецкому, окольничему Артемию Измайлову и думному дьяку Петру Третьякову. Съезд этот не состоялся, вследствие благополучного окончания сейма, на котором были назначены деньги для продолжения войны с Москвой. В начале сентября 1618 года на земском соборе между прочим была составлена роспись, кому какую нести службу в случае осады Москвы поляками. В числе тридцати лиц, которые должны были остаться во время осады в Москве, назван и Шереметев со своими товарищами по посольскому делу. Одновременно с приготовлениями к осадному сиденью шли в Москве приготовления к посольскому съезду, так как было известно, что Польше, по случаю войны с Турцией, в сущности не до московских дел. 11 сентября 1618 года главному послу, Шереметеву, было дано, по государеву указу, особое знамя из червчатой тафты с белой опушкой, с вышитым изображением Святых князей Владимира, Бориса и Глеба. После неудачного приступа поляков к Москве, королевич Владислав послал к боярам своего секретаря Гридича к предложением заключить перемирие. В течение октября уполномоченные с польской и с московской стороны три раза съезжались за Тверскими воротами и всё безуспешно. Поляки продолжали укорять за измену Владиславу; Шереметев предлагал оставить бесполезные разговоры, а толковать о заключении перемирия на двадцать лет, причём требовал уступки Смоленска, Рославля, Дорогобужа, Вязьмы, Козельска и Белой. После отступления Владислава от Москвы по направлению к Троице состоялся четвёртый съезд, на этот раз за Сретенскими воротами; поляки предложили заключить вечный мир, с условием уступить крепости и города, взятые при прежних польских королях, и, кроме того, отдать Владиславу Псков с окрестными землями. Шереметев соглашался толковать о перемирии на двадцать лет с тем, чтобы поляки, сохранив за собой Смоленск, возвратили прочие крепости. Несколько дней спустя Владислав опять прислал в Москву своего секретаря Гридича, для заключения предварительного договора о мире. С ним скоро сговорились, и 19 ноября, после подписи предварительных договорных статей, Шереметев с товарищами поехали в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда в деревню Деулино, в трёх километрах от монастыря, по Углицкой дороге. Два съезда в Деулине были неудачны; на втором из этих съездов дело едва не дошло до вооруженного столкновения с поляками, и Шереметев полагал, что миру не бывать. Два дня спустя сами поляки прислали звать московских уполномоченных на съезд, который состоялся 1 декабря 1618 года и закончился перемирием на 14 лет и 6 месяцев, следовательно до 1 июня 1633 года. Послы вернулись в Москву после ухода в Литву королевича Владислава; 9 декабря они были у царя у руки, затем обедали за царским столом, а после обеда получили награды за посольскую службу. В жалованной грамоте сказано, что Шереметев доставил «земле нашей и всему государству — тишину и покой и унятие крови». За эту важную услугу государству он получил зараз четыре награды; соболью шубу, крытую золотным атласом, с золочёными пуговицами, ценой в 162 рубля; серебряный золочёный кубок с крышкой; придачу к прежнему его денежному окладу, к 500 рублям, — ста рублей и из чёрных волостей вотчину с крестьянами и 500 четвертями земли.

Оставалось исполнить ещё одну статью Деулинского договора — добиться возвращения из плена отца царя Михаила Фёдоровича, митрополита Филарета Никитича, и прочих пленников, находившихся в Польше около девяти лет. По договору поляки обязаны были привезти пленников для размена в Вязьму к 1 марта 1619 года. Шереметев с товарищами и со свитой отправились в Вязьму к назначенному сроку, но им долго пришлось прожить там в ожидании польских уполномоченных, задержанных на сейме. Когда приехали в Дорогобуж польские комиссары, во главе которых стоял Александр Гонсевский, и привезли с собой пленных, то начались длинные переговоры о съезде при речке Поляновке, в 17 км от Вязьмы. 30 мая открылся съезд, и Гонсевский выставил на вид якобы жестокое обращение с польскими пленными и медлил разменом, надеясь получить больше того, сколько было положено по Деулинскому договору. Шереметев с товарищами не нашли возможным исполнить польские требования и уехали назад в Вязьму. На другой день Гонсевский прислал сказать им, что если не будут исполнены все его требования, то он уедет в Польшу, увезёт с собой митрополита Филарета и в таком случае возобновятся военные действия. Шереметев с товарищами ответили посланным: «Новых статей, мимо наказа государя и совета бояр, принять не можем; угроз же никаких не боимся, ратных людей у нас самих довольно и поближе вашего». Видя твёрдость митрополита Филарета и царских послов, польские уполномоченные согласились наконец на размен пленных, который и произошёл 1 июня. Всё посольство стояло на берегу, и когда Филарет Никитич, переехав по мосту через реку Поляновку, вышел из колымаги, Шереметев приветствовал его речью от царя Михаила Фёдоровича и правил челобитье от великой инокини Марфы Ивановны. На другой день Филарет Никитич и всё посольство отправилось в Вязьму, откуда Шереметев послал к царю с сеунчем о состоявшемся размене пленных и о здоровье Филарета Никитича. Пока они оставались в Вязьме, царь неоднократно присылал бояр спрашивать о здоровье своего отца, а стольника Василия Ахамашукова-Черкасского послал с жалованным словом, а также о здоровье спросить «великих полномочных послов», Шереметева с товарищами. Шереметев сопровождал Филарета Никитича и в его торжественном шествии в столицу, куда они прибыли 14 июня 1618 года.
Дальнейшая служба Михаилу Романову

По возвращении Филарета Никитича из плена, Шереметев был по-прежнему близок к царю Михаилу Фёдоровичу и, наряду с его родственниками — Иваном Романовым и Иваном Черкасским, пользовался большим уважением не только в семье царя, но и среди бояр. Так например старейший боярин и последний представитель своего рода, Фёдор Мстиславский, назначил их троих своими душеприказчиками, и они выполнили его духовное завещание после смерти его, последовавшей 19 февраля 1622 года. Что касается влияния на дела государственного управления, то такового не могло быть при жизни «великого государя» патриарха Филарета Никитича, тем более, что отношения его несколько изменились к Шереметеву, как это видно из письма Филарета Никитича к царю в 1630 году, где он, называя своих приятелей, не включает в число их Шереметева.

В феврале 1623 года, на свадьбе астраханского царевича Михаила Кайбулина с Марьей Ляпуновой, Шереметев был, по указу государя, посажённым отцом у жениха, который приходился ему двоюродным племянником.

Во второй половине сентября 1623 года Шереметеву было поручено ехать в Нижний Новгород, чтобы собрать сведения о состоянии здоровья сосланной туда царской невесты — Марьи Ивановны Хлоповой, главными недоброжелателями которой были Салтыковы — племянники матери Михаила Фёдоровича, Марфы Ивановны. Вместе с Шереметевым указано ехать: Чудовскому архимандриту Иосифу, ясельничему Богдану Глебову, дьяку Ивану Михайлову, придворным докторам — Артемию Дию и Валентину Бильсу, а также лекарю Балсырю. Шереметев не ограничился расспросами, но и сам наблюдал за здоровьем Хлоповой: 16 октября, вслед за врачебным освидетельствованием её, Шереметев отправил в Москву подробное донесение обо всём, что было сделано, и «оговоры» Хлоповой выяснились как нельзя лучше. Вследствие этого, племянники инокини Марфы Ивановны — Салтыковы были высланы из столицы на житьё в дальние вотчины, а Марфа Ивановна, оскорблённая этой ссылкой, поклялась, что не будет видеться с сыном, если царицей будет Хлопова. 1 ноября тот же нижегородский городовой приказчик, который возил в Москву донесение Шереметева, передал ему царскую грамоту, что государь «Марью Хлопову взять за себя не изволили» и чтобы Шереметев с товарищами ехал немедленно в Москву.

В 1624—1625 годах с Шереметевым местничались: дважды Даниил Шибановский-Долгоруков, за обедами у царя и у патриарха, и Андрей Сицкий, назначенный в товарищи к Шереметеву, который с весны 1624 года часто «ведал» Москву во время богомольных походов царя. Шереметев оба раза одержал верх, и князья Долгоруков и Сицкий были посланы в тюрьму.

19 сентября 1624 года на свадьбе царя Михаила Фёдоровича с княжной Марьей Владимировной Долгоруковой Шереметев был «у постели» царя вместе с отцом царицы, своим другом Владимиром Долгоруковым, а жена Шереметева, боярыня Марья Петровна, с женой Владимира Тимофеевича, Марьей Васильевной, были у царицыной постели. Когда Шереметев и Долгоруков, по должности постельничих, стлали к подклети атласы, по которым должны были идти государь с государыней, Долгоруков бил челом государю на Шереметева, но не по поводу места, или старшинства, а недружбой, как сказано в разрядной записке. Такое небывалое челобитье могло быть вызвано ссорой Шереметева с Долгоруковыми из-за этой свадьбы царя Михаила Фёдоровича. Возможно, что Шереметев уже в то время подготовлял для Михаила Фёдоровича невесту, желая увеличить своё влияние на царя, а потому недружелюбно отнёсся к браку его с Долгоруковой. Что царь не разгневался на Шереметева после челобитья Долгорукова, это видно из того, что когда на четвёртый день после свадьбы он отправился в обычный осенний поход к Троице — Шереметев опять «ведал» Москву. Весной 1625 года Шереметев обедал за царским столом и присутствовал при приёме персидского посла.

Царь Михаил Фёдорович, овдовевший 6 января 1625 года, задумал год спустя вступить во второй брак, и 4 февраля 1626 года произошла торжественная свадьба его с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, которая, по словам Страленберга, была из сенных девушек двора Шереметева. И на этой свадьбе царя постельничим был Шереметев, а 8 февраля он обедал за царским столом вместе с патриархом Филаретом Никитичем и прочими духовными властями. Жена Шереметева, по свойству его с государем, получила чин приезжей боярыни царицы Евдокии Лукьяновны, то есть пользовалась правом приезда к царице в известные праздники или торжественные дни и сопровождала её в богомольных выездах в московские монастыри.

3 мая 1625 года, когда царь Михаил Фёдорович был у Троицы, а Москву ведал Шереметев, произошёл ужасный пожар: сгорели Китай-город и Кремль. Шереметев понёс такие большие убытки во время этого пожара, что, несмотря на своё богатство, не обошёлся без частных займов, для возобновления обгоревших хором. Он не успел расплатиться при жизни со всеми долгами, как это видно из духовного завещания, написанного 29 ноября 1645 года. В 1626—1629 годах Шереметев обедал у царя, когда он справлял новоселье после пожара, а также по случаю крестин царевен Ирины и Пелагеи и царевича Алексея.

Во время заведования Москвой в отсутствии государя, Шереметеву приходилось вести обширную переписку с воеводами городов, разбирать и проверять их отписки, снимать допросы с гонцов и т. д. В 1628 году к этим обязанностям присоединилось ещё начальство над Печатным приказом, деятельность которого в это время не ограничивалась приложением государственной печати к разным крепостным бумагам, выдаваемым частным лицам. После Московского пожара 1625 года, во все концы государства были разосланы писцы для нового описания и межевания земель и составления писцовых книг, сгоревших во время пожара. Возникало множество тяжб, нередко кончавшихся новыми крепостями или полюбовными сделками, а потому обязанности начальника Приказа печатных дел усложнились.

22 марта 1629 года Шереметев с тремя племянниками участвовал в торжественном шествии в Чудов монастырь для крещения царевича Алексея Михайловича; все они шли у каптаны, то есть у возка с опущенными тафтяными завесами, в котором везли новорожденного царевича. После крещения был у царя стол в Столовой избе, а затем подносили царевичу дары; Шереметев поднёс каменную кружку, которая в описи царской казны, составленной в 1640 году, оценена в 60 рублей. В половине июня 1629 года царь Михаил Фёдорович со всей семьёй отправился к Троице, и Шереметев на этот раз участвовал в богомольном походе, продолжавшемся дольше обыкновенного.

В начале 1630 года Шереметев вместе с несколькими другими боярами был «в ответе» со шведским послом Антоном Мониром, которому было поручено известить царя Михаила Фёдоровича о заключении с Польшей перемирия и вместе с тем, просить дозволения купить в Московском государстве беспошлинно хлеб, крупу, смолу и селитру. В том же 1630 году Шереметев сдал заведование Печатным приказом окольничему Далматову-Карпову, а сам назначен состоять у «приказных дел».

Шереметев не участвовал в войне с Польшей 1632—1634 годов и «отставлен» даже от сбора подвод для перевоза хлебных запасов под Смоленск, вследствие тяжкой болезни, а затем кончины 28 августа 1623 года единственного сына его от второго брака, стольника Алексея Фёдоровича. Фёдор Иванович похоронил его временно в Москве, в Афанасьевском монастыре, составлявшем московское подворье Кирилло-Белозерского монастыря, намереваясь по первому пути перевезти его тело в Кирилло-Белозерский монастырь, где были уже погребены многие Шереметевы. Прошло три месяца в переписке между Шереметевым и игуменом и братией Кирилло-Белозерского монастыря. Шереметев послал туда 44 лошади во вклад по душе сына своего и просил сообщить оценку. Оказалось, что произведённая монахами оценка всех лошадей в 300 рублей, была ниже действительной стоимости, а потому Шереметев сделал свою оценку в 400 рублей, которая и была принята братией Кирилло-Белозерского монастыря. В конце ноября 1632 года Шереметев и ближайшие родственники его — Яков Черкасский и Никита Одоевский повезли тело Алексея Фёдоровича из Москвы и прибыли в Кирилло-Белозерский монастырь в половине января 1633 года. Вскоре по погребении сына, Шереметев отправился в обратный путь и 13 февраля участвовал уже в богомольном походе царя Михаила Фёдоровича в Троицкий монастырь. В течение всего 1633 года «безголовная и бесконечная беда», — как выразился о своём горе сам Шереметев в одном из писем в Кирилло-Белозерский монастырь, — по-видимому, сильно удручала его. По долгу службы он участвовал в разных придворных торжествах, как например 16 июня 1633 года, в крестинном поезде новорожденного царевича Ивана Михайловича, но мысли его постоянно обращались к месту упокоения его сына Алексея, рядом с которым он желал быть погребённым.

Вскоре после отступления в начале 1634 года от Смоленска московского войска, бывшего под начальством Михаила Шеина, начались между Речью Посполитой и Московским государством переговоры о мире. Посольство правил Шереметев, а товарищами у него были: окольничий Алексей Львов, дворянин Степан Проестев и два дьяка, в сопровождении 500 человек стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов, детей боярских и дворян городовых. Выехали они из Москвы на Страстной неделе, в начале апреля 1634 года, и более тридцати раз сходились на съезжем месте при реке Поляновке, в особых шатрах. Несмотря на всю свою опытность в переговорах с поляками, Шереметев находился иногда в весьма затруднительном положении вследствие неумеренных требований польских комиссаров. Лишь 3 июня подписан был так называемый Поляновский договор о вечном мире между Московским государством и Польшей, по которому Владислав отказался окончательно от титула Московского царя и от притязаний на Московский престол, обязавшись возвратить подлинный договор Станислава Жолкевского и другие акты, относящиеся к Смутному времени; с московской стороны уступлены полякам несколько городов. Шереметев заключил даже негласное условие с поляками, что «если Владислав умрёт, не оставив потомства, то они изберут себе в короли русского царя». После подписания мирного договора, польские комиссары предложили насыпать на месте съездов два кургана и поставить на них два столба, с обозначением государевых имён, времени заключения договора, а также имён всех посольских чинов. Шереметев отклонил предложение комиссаров и получил за это одобрение от Московского правительства.

Царь Михаил Фёдорович был очень доволен заключением Поляновского мирного договора и выслал стольника Василия Бутурлина для почётной встречи Шереметева в селе Кубинском, находящемся на Смоленской дороге. По прибытии в Москву, Шереметев с товарищами обедали 5 июля 1634 года за царским столом, а после обеда посольский думный дьяк и печатник Иван Грамотин объявил им милостивое царское слово и государево жалованье. Шереметеву были даны: соболья шуба, крытая золотным атласом, стоимостью в 225 рублей; серебряный золочённый кубок с крышкой; денежной придачи к прежнему окладу 100 рублей и из чёрных волостей в вотчину 1000 четвертей земли. После Поляновского договора Шереметев стал именоваться «ближним боярином» и был заметно отличён 19 марта 1635 года при совершении торжественного обряда царской присяги в соблюдении вечного мира с Польшей. В день, назначенный для присяги, польские послы отправились сначала в Ответную палату вместе с Шереметевым и его товарищами, для приведения в известность второстепенных статей Поляновского договора. По окончании переговоров, Шереметев с товарищами вышел в Золотую палату к государю, а затем туда же приглашены и послы. Во время крестного целования, Шереметев держал скипетр государя; Иван Черкасский держал царский венец, Дмитрий Пожарский мису под крестом, поднесённым государю Андрей Хилковым, а дьяк Иван Грамотин подложил под крест утверждённую крестоцеловальную грамоту. На другой же день Хилков подал челобитную, что ему невместимо было быть меньше Шереметева, но что он был на этой службе, не желая оставить государева дела. Хотя царь не принял челобитной и сказал Хилкову, что он «не делом» бьёт челом на Шереметева, тем не менее Шереметев ударил челом государю о бесчестьи и обороне, доказывая, что с ним можно быть не только Андрею Хилкову, но и отцу его, Василию Хилкову. Вместе с Шереметевым подал челобитную на Хилкова и Дмитрий Пожарский. Через три дня после присяги, польские послы были приглашены к царскому столу в Золотую палату; за большим столом сидели четыре боярина, участвовавших в обряде присяги. После отъезда польских послов, Хилков опять бил челом на Шереметева 26 марта, прося принять у него челобитную «с случаи», то есть с послужным списком, но и на этот раз государь не взял челобитной и тем прекратил дело.

30 января 1637 года Шереметев присутствовал при приёме польского гонца Адама Орлика, занимая своё обычное место на лавке бояр, по левую сторону государя. Два года спустя, в январе 1639 года, Шереметев вёл переговоры с секретарём голштинского посольства Адамом Олеарием, которому царь предлагал перейти на службу в Московское государство, в качестве придворного астронома и географа. Олеарий, по-видимому, согласился было принять это предложение, но почему-то дело не состоялось, и 15 марта Олеарий уехал из Москвы вместе с прочими членами посольства. В том же 1639 году Шереметеву было поручено царём Михаилом Фёдоровичем принимать челобитные на сильных людей, поступавшие на царское имя в Приказ приказных дел.

После кончины Ивана Черкасского 4 апреля 1642 года Шереметев стал, по выражению современников, «тайнейшим и начальнейшим боярином в царстве». 12 апреля 1642 года царь указал Шереметеву «ведать свой государев большой наряд», то есть велел сидеть в Приказе Большой казны — одном из важнейших учреждений, которое всегда поручалось ближнему боярину. В его же заведовании находились: Стрелецкий, Иноземский, Рейтарский, Аптекарский и Оружейный приказы и Приказ Новой четверти. Должность начальника Аптекарского приказа ещё более приближала Шереметев к царю, здоровье которого с 1639 года, т. e. со времени кончины сыновей его, царевичей Ивана и Василия Михайловичей, сильно расстроилось. Лечение государя производилось под непосредственным наблюдением Шереметева и причиняло ему много тревоги и беспокойства; на его же обязанности лежало попечение об общественном здравии и принятие мер против распространения разных прилипчивых болезней. Входя в мельчайшие подробности нового на Руси врачебного дела, Шереметев ежедневно совещался с придворными докторами в назначенном для сего особом доме близ Воскресенских ворот. Прежде все лекарственные растения выписывались из Англии, Болгарии и Германии, а Шереметев, считая это неудобным и убыточным, добился мало-помалу, что некоторые лечебные травы и коренья стали доставлять в Аптекарский приказ травники, собиравшие их по полям. По должности начальника Аптекарского и Иноземского приказов, Шереметев находился в постоянных сношениях со многими иностранцами, которых он старался разными льготами привлекать на службу Московского государства. Благодаря его ходатайству, в мае 1643 года было разрешено немцам отправлять богослужение по их вере и отведён в Москве земельный участок для постройки особого здания для их «богомолья». Шереметев так высоко стоял, что имя его произносилось «с великим обереганьем», под опасением тяжкого наказанья. Воронежский воевода Афанасий Боборыкин, поссорившись с губным старостой Толмачевым, подал извет о произнесённых им будто бы «непригожих словах про самого государева боярина Федора Ивановича Шереметева». Толмачев клялся, что на него возведена напраслина, и просил государя велеть разобрать это дело, чтобы ему «злым умыслом Афанасьевым обесчещену и изувечену не быти». Неизвестный автор продолжения «Нового летописца», отражавшего точку зрения дьячества, оставил следующее замечание: «Сей Федор был жестоконравен, а в делах неискусен.»

Но высокое служебное положение не могло занимать Шереметева, удручённого годами и болезнями. В последний раз он обедал за царским столом в Светлое Воскресенье 1643 года, а затем не присутствовал даже на обыкновенных праздничных обедах у царя и у патриарха, вероятно не будучи в силах переносить их продолжительность. В это время Шереметев приготовлялся по-видимому к удалению в иноческую обитель, делал новые вклады в монастыри и устраивал, по обещанию, церковь в подмосковной своей деревне Вешнякове, которая в 1645 году называется уже селом.

В феврале 1645 года Шереметев вместе с Алексеем Львовым уговаривал датского королевича Вальдемара, приехавшего в Москву в качестве жениха царевны Ирины Михайловны, принять православие; но королевич ответил, что, если брак не может быть совершён по обоим вероисповеданиям, то он желает, чтобы его отпустили домой. 21 марта королевич пригласил к себе Шереметева и снова просил его похлопотать у государя об отпуске: «Я знаю, что ты начальнейший боярин в царстве, ближний, справедливый, великий, и потому бью тебе челом, помоги мне, чтоб царское величество послов и меня отпустил.» Все эти разговоры и просьбы были безуспешны: королевич не соглашался на перемену вероисповедания, царь Михаил Фёдорович не отпускал его. Только в августе 1645 года, уже по восшествии на престол Алексея Михайловича, Вольдемар был отпущен в Данию, и Шереметев выдал ему из приказа Новой четверти 14 000 рейхсталеров кормовых денег на дорогу.
Последние годы

Царь Михаил Фёдорович скончался в день своих именин, 12 июля 1645 года, на руках Шереметева, который во время его болезни сам носил ему все лекарства, прописываемые докторами. 11 августа 1645 года Шереметев имел последний доклад у юного царя Алексея Михайловича по Аптекарскому приказу о выдаче докторам, аптекарям, лекарям и другим служащим лицам жалованья за июнь, июль и август 1645 года. Затем в новогодней сентябрьской росписи показано, что Шереметев сидел по-прежнему на Казённом дворе, у Большой казны, а также в приказе Новой четверти, но сведений о его распоряжениях за это время не имеется. 28 сентября 1645 года произошло торжественное венчание на царство Алексея Михайловича; Шереметев не присутствовал на этом торжестве, очевидно по недомоганию, а на другой день явился к царю в числе поздравителей и принёс ему следующие дары, оцененные в 512 pублей: серебряный золочёный кубок с крышкой, золотую цепь, украшенную финифтью, атлас золотный, с лёгкими золотыми травками по серебряной земле, и сорок соболей. Шереметев, видимо, сам устранялся от дел, ссылаясь на старость и болезни: «Постиже мя старость и впадох в различные болезни, иичтоже помыслих разве смерть и суд Спасов будущего века; не вем, что сотворю.»

Ещё при Михаиле Фёдоровиче Шереметев составил духовное завещание и подал ему 14 марта 1645 года, в виде дополнения и объяснения, челобитную, из которой известно о недружелюбных отношениях, существовавших между Фёдором Ивановичем и его тремя двоюродными племянниками, Иваном, Василием и Борисом Петровичами Шереметевыми, сыновьями Петра Никитича. Вследствие болезни царя Михаила Фёдоровича духовная осталась не утверждённой. Лишь четыре года спустя, 11 июля 1649 года, духовное завещание и приложенная к нему изустная память были представлены патриарху Иосифу и утверждены приложением патриаршей печати.

Шереметев три раза вступал в брак: он был женат на Евфросинии, умершей в июле 1613 года; на Ирине Борисовне Черкасской, умершей 1 марта 1616 года; на Марье Петровне (с 12 ноября 1616), умершей не известно когда, но последний приезд её ко двору был 12 июля 1639 года. Вероятно, что от первого брака были: Иван Фёдорович, умерший до марта 1613 года; Ульяна Фёдоровна, умершая, по родословной, после 22 июня 1652 года и бывшая за Семёном Головиным (ум.1634); Евдокия Фёдоровна, в инокинях Евфросиния, умершая 21 сентября 1671 года, за Никитой Одоевским (ум. 1689). От второго брака: Алексей Фёдорович, умерший 28 августа 1632 года; Анна Фёдоровна, в инокинях Александра, схимница, умершая 2 сентября 1654 года; Фёдор Фёдорович, умерший 5 марта 1616 года. От третьего брака: Мокий Фёдорович, умерший до 1632 года. В то время, как Шереметев составлял духовное завещание, в живых были, по-видимому, только две дочери: Евдокия и Анна, принявшая иночество в Новодевичьем монастыре с именем Александры. Ульяна Фёдоровна Головина не упоминается в завещании, а потому, надо полагать, что она умерла до 1645 года. Фёдор Иванович намеревался не только купленные, но и родовые вотчины, передать своим внукам, Одоевским, но потом раздумал, во избежание вражды со стороны своих двоюродных племянников.

Он распределил своё богатое имущество таким образом: царю Алексей Михайловичу он ударил челом: золотым крестом с мощами и Сокольской волостью, в уезде Юрьевца Поволжского, с 1072 крестьянскими и бобыльскими дворами. Семь родовых вотчин он отдал вышеупомянутым двоюродным племянникам и своему крестнику Льву Шлякову-Чешскому, женатому на дочери одного из этих племянников, Марфе Васильевне. Остальные, купленные и жалованные вотчины, он раздал дочери своей Евдокии Одоевской и её детям, Прасковье Никитишне, сосватанной за Григория Черкасского, и Михаилу, Фёдору, Алексею и Якову Одоевским. Двор в Московском Кремле он завещал своему зятю, Никите Одоевскому. На раздачу бедным определил те деньги, которые будут выручены от продажи хлеба, лежавшего в московских житницах. Кроме того, он поручил ему в течение десяти лет вносить по 500 рублей в особую казну, учреждённую для выкупа полоняников. Шереметев оставил своему любимому младшему внуку, Якову Никитичу Одоевскому, свыше двадцати вотчин, более, нежели прочим внукам.

Шереметев сделал при жизни, в разное время, много вкладов в монастыри: в Троице-Сергиев монастырь в 1597 году по вдове своего родного дяди Семёна Шереметева, инокине Марье, 50 рублей; в 1646 году на своё поминовение 200 рублей; в Новоспасский монастырь в 1616 году по своей жене Ирине Борисовне и сыне младенце Феодоре, Кашинскую вотчину; село Брюхово; в Кирилло-Белозерский монастырь в 1616 году тоже на поминовение их душ, Бежецкую вотчину, село Шаблыкино; в 1632—1633 году по душе своего сына Алексея Рязанскую вотчину и на 400 рублей, как уже было сказано выше, лошадей; в 1637 году Нижегородскую вотчину сельцо Меленки, с тем, чтобы поминали самого Фёдора Ивановича Шереметева дважды в году: 16 мая (день Ангела) и в день кончины; в 1643 году он соорудил кипарисную среброкованную раку над мощами Святого Кирилла, поставил медную решётку вокруг и повесил серебряную лампаду; всё это стоило без малого 2000 рублей. В 1644 году он пожертвовал плащаницу в церковь Кирилло-Белозерского подворья в Москве — в Афанасьевский монастырь (Москва); в Николаевский Антониев монастырь Тверской епархии, в 1643 году атласные ризы, ценой 70 рублей, и деньгами 30 рублей.

Вскоре после утверждения патриархом духовного завещания, Шереметев исполнил своё давнишнее намерение — 28 августа 1649 года он уехал из Москвы в Кирилло-Белозерский монастырь, где и принял монашество с именем Феодосия. Ему было в это время за семьдесят лет и он лишился зрения, но несмотря на это в нём не угасла любовь к просвещению. Уже после того, как он перестал принимать участие в государственном управлении, он покупал книги, печатавшиеся на Московском печатном дворе, не только лично для себя, но и для раздачи: в течение последних пяти лет (1644—1649) им было куплено около 700 экземпляров разных книг духовного содержания, причём некоторые, как например «Часослов», приобретались им часто и всё в большем и большем количестве: в 1644 году — 50 экземпляров, в 1646 году — 70 экземпляров, в 1647 году — 122 экземпляра. В Кирилло-Белозерском монастыре он прожил меньше полугода: прибыл туда в сентябре 1649 года, а 17 февраля 1650 года скончался.
Семья

Фёдор Иванович был женат трижды на Евфросинии, умершей в июле 1613 года; на Ирине Черкасской,умершей 1 марта 1616 года; на Марье (с 12 ноября 1616).

Дети:

Иван (? —1613)
Мокий
Фёдор (? —1616)
Алексей (? —1632)
Ульяна — замужем за боярином Семёном Васильевичем Головиным
Евдокия (? —1671) — замужем за князем Никитой Ивановичем Одоевским, оставили четырёх сыновей и дочь
Анна (? —1654), в инокинях Александра